Избранное
Шрифт:
А теперь он снова поедет… обратно в Котел. Обратно в отвратительную лужу! И над могилой Юхана будут нести слюнявую чепуху… Пастор Кьёдт… и, конечно, Симон-пекарь! Но ведь он вправе выйти из игры, и пусть все идет своим чередом. Он не в состоянии туда вернуться. Это просто невозможно!
Вдруг в его памяти всплывает постыдная сцена. Черная сестра милосердия в белом воротничке… и его крик:
— Как вы смеете скрывать от меня труп, вы палачи!..
На лестнице слышатся шаги, потом в люк осторожно стучат. «Это Лива!» — пронизывает его мысль.
Да, это Лива. Она готова
— Енс Фердинанд, мой друг, мы отплываем через полчаса. Слышишь?
Она приближается к его ложу, дотрагивается до его волос, похлопывает его по плечу. Он как в лихорадке хватает ее за руку и говорит, задыхаясь:
— Лива! Я… я… думал, ты очень на меня сердишься?
— Бог да благословит тебя, — успокаивает она. — Я ничуть не сержусь на тебя. Давай забудем все это! Все, кроме единственного, о чем нельзя забывать… надежды, Енс Фердинанд… надежды на Иисуса Христа!
Енс Фердинанд быстро вскакивает, смотрит на нее и хрипло произносит:
— Я не верю тебе, Лива! Прости меня. Я не могу выносить… твою двойную игру. Ты же шлюха! Да, я сказал — шлюха! Ты делаешь большие глаза? Ты этого не ожидала?
Она молча смотрит на него. Он не может выдержать этого взгляда. Он уже горько раскаивается в том, что сказал, но не может сдержать гнева, горя, ненависти, презрения. Он слышит свое безумное шипение:
— Ты говоришь, что простила меня? Но я тебя не прощаю! Я никогда не прощу твоего духовного блуда, твоего духовного кровосмешения! Для меня ты не лучше суки! Понимаешь ли ты это?
— Енс Фердинанд! — слышит он ее жалобный голос. — Приди в себя! Ты пьян! Ты сам не знаешь, что говоришь! Да простит тебе Иисус Христос твои грязные речи. — Она внезапно разражается слезами и отворачивается.
Сердце Енса Фердинанда готово разорваться от жалости. «Я же люблю тебя!» — эти слова кипят в нем. Но голос произносит совсем другое:
— Иисус Христос! Да, его можно использовать в разных целях. Например, для того, чтобы считаться порядочной женщиной, разве нет?
И, собран последние силы, он кричит:
— Так перестань же плакать! Иди к нему, божественному дьяволу блуда, пусть он утешит тебя! Пусть он поцелует тебя!
Она поворачивается к нему, хватает его руку. Сжимает ее обеими руками и говорит тихо и проникновенно:
— Енс Фердинанд! Ты не думаешь того, что говоришь! Ты же знаешь, что для меня земной любви больше не существует! Только любовь к богу, к господу нашему Иисусу Христу!
Он ощущает ее дыхание у себя на лбу. Мягкий нежный аромат ее лица и волос. И вдруг понимает, как он смешон, лежащий в сыром белье под старым одеялом официантки… как напроказивший ребенок, который испачкал одежду и отдан на милость женщины… на материнское прощение и заботу. Исполненный гнева и презрения к самому себе, он вырывает свою руку и зло хохочет, отворачиваясь к стене:
— Не дотрагивайся до меня, Лива! Не испачкайся о шелудивую собаку! Пошли меня в преисподнюю… Ведь вы же считаете, что именно там мне место!
И в тупом ужасе он слышит ее тихий, спокойный и душевный голос:
— Не будь таким, слышишь! Ты не должен ожесточаться.
Енс Фердинанд со смешанным чувством ужаса и блаженства понимает, что побежден. Побежден этим голосом, который в простоте сердца молится за него, вымаливает для него милосердие, доброту, прощение. Есть только она. Только она одна во всем мире. Остальное безразлично, не существует. В ней смысл жизни. В ней бьется горячий пульс жизни, сердце матери, начало и конец всего. Он чувствует, как его тоска исчезает, желание выливается в последний вздох… как река, поглощаемая большим морем.
Возвращение.
Холодный шквальный ветер. Енс Фердинанд нашел себе место на корме за рубкой, сидит и тупо смотрит в море, где вздымаются белые спины сине-серых волн.
— Тебе холодно? — слышит он голос Фьере Кристиана. — Ты бледен. Не хочешь ли спуститься в кубрик? Там натоплено.
— Я останусь здесь.
Кристиан возвращается со старой, стоящей колом, промасленной робой, пахнущей рыбьим жиром. Енс Фердинанд отталкивает робу и руку помощи:
— Нет, не нужно. Мне не холодно! — Но Кристиан, не переставая улыбаться, кладет ему робу на колени и засовывает рукава ему за спину, чтобы ее ре унесло ветром.
Лива сидит, прислонившись к подветренной стороне полуюта, закутавшись в свой плед. Внизу, под рубкой, сидят четверо молчаливых военных. У одного — офицерские знаки различия, он очень худ, почти только тень человека. Он вынимает большой бинокль и наблюдает за морем. Лива борется со сном, иногда словно проваливается… какое блаженство! Но ее снова будят движения бота и она ежится от холода. Впереди ослепительная стена воды и солнечного света, которая медленно приближается… Она снова готова впасть в забытье, но бот входит в поток солнечного света, мокрый ящик на грузовом люке отражает свет с такой силой, что глазам больно. В полусне она слышит тихий, напевный голос: «Смерть, где твое жало?» И на минуту ее пронизывает чувство ликования, такое сильное, что его трудно вынести. Смерть… Смерти больше нет, она побеждена, ее попрали победители жизни. В глазах у нее темнеет, она чувствует, что слишком слаба, чтобы выдержать эту великую милость, счастье, которое невозможно осознать. Ее губы шевелятся в тихой улыбке.
— Она спит, — шепчет Симон Кристиану. — Она ведь очень устала. Столько ей пришлось пережить, бедняжке.
— По-моему, было бы лучше, если бы она спустилась в кубрик, — говорит Кристиан. — Идет шквал, и, как только мы повернем к югу от мыса, нас будет заливать водой.
— А там не очень душно и тесно?
— Нет, там только пастор Кьёдт. Так что одна скамья свободна. — Кристиан шире растягивает рот в улыбке: — Да, пастор, он пришел с раннего утра… Чтобы обеспечить себе лежачее место, как он сказал. Он принял пилюли против морской болезни, и ему нужно лежать…