Иван - дурак
Шрифт:
– Нет, я ел недавно.
– Знаю я вас, молодых, - шутливо грозит Салтан пальцем.
– Вы всегда хотите. Сейчас принесут.
Возразить у Вани не получается, стол опять заставляют всевозможной едой - хотел бы Ваня иметь дома хоть одну служанку, из тех, что носятся по дому, принося блюдо за блюдом. Физически - он просто не может больше есть, но Салтан смотрит так настойчиво, что ему просто приходится положить хоть что-то в свою тарелку. Единственное, от чего Ваня бы сейчас не отказался, так это тётины огурцы далеко-далеко
Салтан постукивает по столу костяшками левой - с половиной пальцев - руки, и умиленно смотрит на него, как на младенца. Ване не по себе от этого взгляда, как будто его откармливают и скоро сожрут целиком. Салтан ждет ответа. Ваня сам сел в машину, сам вошел в его дом, и, не спрашивая, Салтан уже знает Ванин ответ. Но он спрашивает, давая иллюзию выбора; добровольности и согласия.
– Подумал ли ты над моим предложением? Или надо больше времени?
Сложно не верить его ласковому тону, и Ваня невольно расслабляется и кивает.
– Я согласен. Если это не опасно.
Салтан хмыкает - с показным облегчением, будто сомневался - и дружески хлопает его по плечу.
– Это уже от тебя зависит, сынок.
Ответ Ване не нравится, но отказываться поздно - поздно стало той ночью, когда он нашел фонарик, и, может, нужно было просто остаться и не идти на шум. Он не уверен, можно ли уже уходить, можно ли спрашивать, и повеселевший Салтан встает и направляется к столику с бутылками.
– Ну что ж, надо это отметить!
Пить Ване хочется в последнюю очередь - при мысли об алкоголе голова его сжимается, с ужасом вспоминая недавнее утро, и он с трудом сдерживает тошноту. Салтан ставит на стол два стакана, разливает, но не настаивает. Закрадывается подозрение, что он знает о Ванином состоянии утром и нарочно издевается, но, даже если так - он не чувствует в себе сил возмутиться.
– Фонарик-то как, при тебе?
Ваня достает фонарик из кармана и выкладывает на стол, но Салтан больше не спешит пробовать свои силы. Он только одобрительно кивает, снова хлопает по плечу и подсаживается поближе.
– Перо замечательная вещица, - говорит он доверительно.
– Но перо всего одно, а понадобиться может многим твоим коллегам.
– У меня есть коллеги?
– удивляется Ваня.
Даже сейчас, с волшебным артефактом, личным перевертышем, выпивая на пару с царем, он не единственный, не особенный, и это не должно удивлять, но отчего-то расстраивает Ваню - больше всего.
– Конечно, есть. Как-то же мы до тебя справлялись. Я потом познакомлю вас, славные ребята. И девочки, - многозначительно он добавляет.
– Девчонки это хорошо, - соглашается с ним Ваня, скорее автоматически, чем действительно испытывая энтузиазм.
Увы, ему сейчас не до девчонок. Салтан отпивает из своего стакана, задумчиво, якобы подбирая слова - хотя Ваня уверен, он давно знает каждое, знает, зачем ему нужен Ваня с первого взгляда, брошенного на шоссе.
– Хочу
Собака-перевертыш остался снаружи - это хорошо и плохо одновременно, потому что Ваня не имеет ни малейшего понятия, как добыть птицу, тяжело это или сложно.
– Наверное, - неуверенно отвечает он.
Салтану нравится его ответ, он снова хлопает по плечу - рука его тяжелая, впечатывая в кресло, и толкает стакан ближе к Ване.
– Вот и славненько. Давай, выпьем за твой успех.
Мягкость уходит из глаз Салтана, Ваня послушно берет стакан и отпивает короткий, маленький глоток. Жидкость обжигает горло и растворяется, кружа голову - кажется, этого достаточно Салтану.
– Это она?
– предполагает Ваня, вспоминая ночную гостью.
– Жар-птица?
Волосы её сияли не меньше, чем свет фонаря, и - любой бы назвал её прекрасной. Вопрос его смешит Салтана - он хохочет, долго и грустно, качая головой, и ерошит Ване волосы.
– Хороший ты парень, сынок, - говорит он вместо ответа.
Ваню достали загадки, и он спрашивает снова - настойчивее, потому что явно зачем-то нужен царю.
– Это она?
– Нет, сынок. Точно нет.
– Кто она тогда?
– повторяет вопрос Ваня.
Теперь это точно его дело, но, выучивая привычки волшебных существ, он уже не сильно надеется на ответ. Салтан осушает свой стакан, наполняет, опустошает на четверть снова и, к удивлению Вани, отвечает:
– Это Морана. Божок-вредитель. Она - всё злое, что может быть на земле.
Ночная гостья совсем не была похожа на злое божество, напротив - она сверкала, как солнце, голос её лишал воли, и Ваня с волнением вспоминает изгибы тела. Салтан горько смеётся и качает головой, понимая его удивление без слов.
– Хороша, чертовка, верно?
– он спрашивает и сам говорит, не дожидаясь ответа.
– Ты не смотри на неё. Она уничтожит всё, что тебе дорого, а потом, по капле, сто лет будет пить твою кровь.
Наверное, алкоголь кружит ему голову - алкоголь или тоска или всё сразу или он играет, дурача простачка.
– Однажды я убью её, - добавляет Салтан, четко и тихо.
Голос его совсем меняется, когда он говорит о ней - становится жёстче, старее и царапает, как наждак; это первые искренние слова, которые Ваня от него слышит. Обманчивы одинаково могут быть и красота, и чужие слова, и Ваня решает пока не выбирать сторону. Даже плыть по течению у него выходит не очень.
Деланная веселость сходит с лица Салтана, как вода, и он залпом опрокидывает в себя почти полный стакан. Он приподнимает бутылку, рассматривая, даже наклоняет, намереваясь налить себе еще, а потом передумывает - просто пьет из горла. Ваня хочет остановить его, но не решается, и смотрит, как тот морщится, отставляя бутылку. Помимо жалости, у него есть более практические дела.