Исток
Шрифт:
Пасынок Гордята, вызванный караульщиками на верхнюю боевую площадку, вгляделся из-под ладони в пыльное облако, поднятое караваном, определил, что идут не ратники, а торговые люди, и, стало быть, никакой угрозы от них стольному городу Киеву не последует, а посему тревогу трубить не стал, лишь распорядился разбудить мытника Варула, похрапывавшего в тени воротной башни.
Не дойдя полверсты до Угорских ворот, караван сделал остановку у придорожного колодца.
Погонщики принялись поить утомившуюся скотину, а три богато одетых базаргана отделились от каравана и понеслись на тонконогих
Вдогонку за ними припустил ещё один чужеземец, одетый в чёрную хламиду, развевавшуюся по ветру.
Протяжно зевнув, пасынок Гордята крикнул сверху:
— Будите заодно и толмача! — После чего стал неспешно спускаться по узкой скрипучей лестнице.
Задержавшись ненадолго под тихими прохладными сводами Угорских ворот, рубленных из векового дуба, пасынок Гордята вздохнул и вышел на освещённый настил подвесного моста, остановился посередине.
Снизу, от рва, заполненного позеленевшей на жаре водой, тянуло тухлятиной. Сверху нещадно припекало полдневное светило, клоня в сладкий послеобеденный сон.
Копыта степных скакунов прогрохотали по дощатому настилу, Гордята оглянулся и увидел, что толстяк Абдулка вперевалку идёт от башни, почёсывая отвисшее брюхо. Холоп вовсе обленился, и для острастки не мешало бы высечь его как-нибудь после ужина, хоть даже и нынче.
Чужеземцы сошли с коней, дружно отвесили низкий поклон, затем на шаг вперёд выступил вальяжный караван-баши, заговорил плавно и многословно, так что толстомордый Абдулка едва поспевал переводить витиеватые приветствия.
— Ты попусту языком не мели, ты, главное, спроси, с чем пожаловали — с посольством али с торговлишкой? — вяло поинтересовался Гордята, сдерживая сладкую зевоту.
Перемолвившись с гостями, Абдулка сказал:
— Торговать приехали.
И вновь безудержно заговорил чернобородый караван-баши. Он изъявил готовность немедленно предъявить все свои товары великокняжескому мытнику и прикладывателю клейма, дабы досточтимый правитель преславного города Куябы тотчас же и сполна мог получить причитающуюся ему долю стоимости всякого товара. За этим разговором караван-баши приблизился к Гордяте и с поклоном сунул ему в руки увесистый замшевый мешок.
Затем Гордята лениво жевал приторно-сладкие сушёные финики, с важностью отвечал на расспросы гостей. Много ли нынче в городе караванов? Не изменился ли порядок захода в город? Не слишком ли донимают блохи на постоялом дворе? И не нуждается ли доблестный предводитель воротной стражи в превосходном персидском порошке, надёжно оберегающем от клопов?..
После дотошного выяснения всех обстоятельств захода в город базарганы отвесили Гордяте прощальный поклон, затем караван-баши указал на чужеземца в чёрной хламиде и сказал, что путешественник присоединился к каравану близ Саркела, а зачем он прибыл в Куябу — одному Аллаху известно, милостивому и милосердному.
Когда базарганы уехали к каравану, чужеземец потребовал, чтобы Гордята немедля проводил его к правителю города.
— А ты кто таков будешь? — насторожился Гордята.
— Имя моё я могу открыть только твоему повелителю.
— А меня твоё имя не больно интересует. Кто ты на
— Можешь считать меня торговцем целебными травами, — через толмача ответил чужеземец.
— Показывай свои снадобья, плати входную пошлину, иди в пятницу на торжище — и все дела!
— Про свои дела я стану говорить только с правителем, — упорствовал чужеземец.
Гордята хмыкнул, в задумчивости оглядел неказистого чужеземца — никакого товара у него, конечно же, не было. Одет он не шибко знатно. Правда, сбруя у аргамака стоящая, с серебряной насечкой. И седло дорогое, не иначе, багдадской работы. А вот сапоги с заплатами, да и хламида — дрянь...
Пока Гордята раздумывал, отпустить ли подозрительного ходока с одним из мечников в Детинец или приказать гридям задрать ему хламиду да и всыпать полсотни плетей, чтобы надолго отвадить от высокомерного обращения, за спиной Гордяты послышался дробный перестук копыт и показался сам князь Аскольд с дюжиной отроков.
Стараясь не уронить себя в глазах чужеземца, но и не угодить под копыта княжеского жеребца, Гордята отошёл к краю моста, сдёрнул с головы колпак и низко поклонился. Уже разгибаясь, услышал Гордята, как залопотал чужеземец, обращаясь к Аскольду. И князь отвечал ему на его тарабарском наречии...
А потом князь Аскольд вздыбил своего жеребца, развернул его на месте и махнул своим ратникам, чтобы они пропустили вперёд чужеземца.
Чёрный чужеземец единым махом вскочил на своего коня, радостно прокричал что-то Абдулке и ускакал следом за князем.
— Чего он там пролопотал? — строго спросил Гордята, глядя на ухмыляющегося толмача.
— Он сказал: «Передай этому болвану, что самый дорогой товар на свете — это свежая новость!»
Одетый в чёрную хламиду чужеземец скакал бок о бок с ниспосланным ему небом высокородным благодетелем по узким кривым улочкам, мощённым дубовыми плахами, свысока поглядывал на редких прохожих, прижимавшихся к высоким бревенчатым частоколам, ограждавшим усадьбы горожан.
Звали чужеземца Вардваном.
Более всего удивляло его дневное светило, висящее в полдень почти в зените и осыпающее землю лучами такими же жаркими, как и в Багдаде или в Тефрике. Отправляясь в путешествие, Вардван был готов к тому, что в землях славян большую часть суток ему придётся проводить во мраке ночи, а под ногами будет холодный лёд. Так было написано в старинных книгах. А оказалось — здесь вполне тепло, трава зеленеет, деревья цветут.
Следом за вельможей Вардван въехал в ворота дворца славянского правителя, спешился и последовал в богато украшенный зал, где восседал на высоком столе довольно пожилой мужчина с одутловатым лицом. По его натужному дыханию Вардван без труда определил, что повелитель славян страдает одышкой и что ему отнюдь не повредила бы настойка сицилийских трав вкупе с вытяжкой из корня мандрагоры. Увы, пожилой возраст требует к себе особого внимания, это возраст растущих огорчений, несбывшихся надежд и умножающихся недугов.