Источник
Шрифт:
— Когда я найду ответ на этот вопрос, — сказала она, — я примирюсь со всеми.
Он продолжал говорить: о своих путешествиях, о континентах за окружавшей их тьмой, которая превратила пространство в мягкую завесу, прижатую к их векам. Она ждала. Она прекратила отвечать. Она давала ему возможность использовать её молчание, чтобы покончить с этим, сказать слова, которых она ожидала. Но он их не произносил.
— Ты устала, дорогая? — спросил он.
— Нет.
— Я принесу тебе стул, если ты хочешь присесть.
— Нет, мне нравится стоять здесь.
— Сейчас прохладно. Но завтра мы уже будем далеко на юге,
Она угадывала скорость яхты по звуку воды — шуршащему стону протеста против того неведомого, что прорезало глубокую рану в поверхности океана.
— Когда мы спустимся вниз? — спросила она.
— Мы не будем спускаться.
Он сказал это спокойно, настолько просто и естественно, будто беспомощно остановился перед фактом, изменить который был не в состоянии.
— Ты согласишься выйти за меня замуж? — спросил он.
Она не могла скрыть, что поражена; он предвидел это и спокойно, понимающе улыбался.
— Лучше больше ничего не говорить, — осторожно начал он. — Но ты предпочитаешь, чтобы всё было высказано, потому что на молчание такого рода я рассчитывать не вправе. Ты почти ничего не хочешь мне сказать, но я говорил сегодня за тебя, поэтому позволь мне говорить за тебя снова. Ты выбрала меня как символ своего презрения к людям. Ты меня не любишь. Ты не хочешь ничего. Я лишь твоё орудие для саморазрушения. Я всё это знаю, принимаю и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Если ты хочешь совершить что-то из мести всему миру, то гораздо логичнее не продаваться своему врагу, а выйти за него замуж. Чтобы худшее в тебе соответствовало не худшему, а лучшему в нём. Ты уже пыталась это проделать, но жертва оказалась недостойной твоей цели. Видишь, я отстаиваю свою позицию с точки зрения твоих условий нашего договора. Что же касается моих соображений, то, чего я хочу найти в этом браке, для тебя не имеет значения. Тебе не надо об этом знать. Ты не должна об этом думать. Мне не нужны обещания, и я не накладываю на тебя никаких обязательств. Ты вольна оставить меня, как только захочешь. И кстати, раз уж тебя это не волнует, — я люблю тебя.
Доминик стояла, сложив руки за спиной, опершись о борт. Она произнесла:
— Я этого не хотела.
— Я знаю. Но если тебе любопытно, я скажу, что ты сделала ошибку. Ты позволила мне увидеть самую чистую личность на свете.
— Разве это не смешно, если вспомнить, каким образом мы встретились?
— Доминик, я провёл жизнь, дёргая за все верёвочки на свете. Я видел всё. Неужели ты думаешь, что я мог поверить в чистоту, если бы она не попала ко мне в том ужасном виде, какой ты для неё выбрала? Но то, что я чувствую, не должно влиять на твоё решение.
Она стояла и смотрела на него, с недоумением оглядываясь на всё произошедшее за эти часы. Очертания её рта смягчились. Он заметил это. Она подумала, что каждое произнесённое им сегодня слово было сказано на её языке, что его предложение и форма, в которую он его облёк, принадлежали её миру и что всем этим он разрушил то, что сам предложил, — невозможно саморазрушение с человеком, который так говорит. Ей вдруг захотелось сблизиться с ним, рассказать ему обо всём, найти в его понимании возможность освобождения, а потом просить его никогда с ней больше не встречаться.
Затем она вспомнила.
Он заметил движение её руки. Её пальцы напряжённо прижались к поручню,
Она вспомнила храм Стоддарда. Она думала о человеке, стоявшем перед ней и говорившем о всепоглощающей страсти, восходящей к небесам, и о защите небоскрёбов, и видела иллюстрацию из нью-йоркского «Знамени»: Говард Рорк, разглядывающий храм, и подпись: «Вы счастливы, мистер Супермен?»
Она подняла глаза и спросила:
— Выйти замуж за тебя? Стать миссис Газеты Винанда?
Он сдержался:
— Если тебе нравится называть это так — да.
— Я выйду за тебя замуж.
— Благодарю тебя, Доминик.
Она продолжала с безразличным видом ждать.
Он повернулся к ней и заговорил, как и до этого, спокойным голосом с ноткой весёлости:
— Мы сократим срок круиза. Пусть будет неделя — мне хочется, чтобы ты побыла здесь ещё немного. Через день после возвращения ты отправишься в Рино {69} . Я позабочусь о твоём муже. Он получит Стоунридж и всё, что ещё пожелает, и пусть убирается к чёрту. Мы поженимся в тот же день, как ты возвратишься.
{69}
Рино — город в штате Невада; известен игорными заведениями. Здесь возможно осуществить развод в течение часа без представления документов.
— Да, Гейл. А теперь пойдём вниз.
— Ты этого хочешь?
— Нет. Но я не хочу, чтобы наша свадьба была значительным событием.
— А я хочу, чтобы она была значительной, Доминик. Поэтому я не дотронусь до тебя сегодня. До тех пор, пока мы не поженимся. Я знаю, что это бессмысленно. Знаю, что брачная церемония не имеет значения ни для одного из нас. Но поступить как принято — единственное извращение, возможное между нами. Поэтому я так хочу. У меня нет другой возможности сделать исключение.
— Как хочешь, Гейл.
Он притянул её к себе и поцеловал в губы. Это было завершение того, о чём он говорил, утверждение, настолько сильное, что она постаралась замереть, чтобы не ответить; и она почувствовала, что её плоть отвечает ему, глухая ко всему, кроме физического ощущения обнимавшего её мужчины.
Он отпустил её. Она поняла, что он заметил. Он улыбнулся:
— Ты устала, Доминик. Я, пожалуй, попрощаюсь с тобой. Я хотел бы ещё немного побыть здесь.
Она послушно повернулась и спустилась к себе в каюту.
V
— В чём дело? Разве я не получу Стоунридж? — взорвался Питер Китинг.
Доминик прошла в гостиную. Он последовал за ней и остановился у открытой двери. Мальчик-лифтёр внёс её багаж и вышел. Снимая перчатки, она сказала:
— Ты получишь Стоунридж, Питер. Остальное тебе скажет сам мистер Винанд. Он хочет встретиться с тобой сегодня же вечером. В восемь тридцать. У него дома.
— Почему, чёрт возьми?
— Он тебе всё скажет сам.
Доминик осторожно похлопала перчатками по ладони, это означало, что всё кончено, — как точка в конце предложения. Она повернулась, чтобы выйти. Он встал на её пути.