Источник
Шрифт:
— В чьих глазах?
— В ваших. И возможно, в своих собственных.
— Вам это нужно?
— Иногда. «Знамя» — газета презренная, не так ли? Так вот, я заплатил своей честью за право развлечься, наблюдая, как у других насчёт чести.
Теперь и у него самого под одеждой, подумал Китинг, ничего больше нет, потому что эти двое за столом перестали замечать его. Он был в безопасности, его место за столом опустело. Он поражался, глядя на них сквозь огромно безразличное расстояние: почему же они спокойно смотрят друг на друга — не как враги, не как два палача, но как товарищи?
Поздно
— Не могли бы вы прийти ко мне прямо сейчас? — спросил он и, услышав в ответ растерянное молчание, прибавил: — О, это не то, что вы думаете. Я всегда придерживаюсь условий договора. Вы будете в полной безопасности. Просто мне надо сегодня с вами встретиться.
— Хорошо, — согласилась она и удивилась, услышав в ответ спокойное «благодарю вас».
Когда дверь лифта открылась в холле его квартиры на крыше, он уже ждал её. Однако он не позволил ей выйти, а вошёл в лифт сам:
— Я не хочу, чтобы вы входили в мой дом. Мы спустимся этажом ниже.
Мальчик-лифтёр удивлённо посмотрел на него. Кабина лифта остановилась и открылась перед запертой дверью. Винанд открыл дверь и помог ей выйти, последовав за ней в свою картинную галерею. Она вспомнила, что туда никогда не допускались посторонние. Она ничего не сказала. Он ничего не объяснял.
Она бродила в молчании вдоль стен, любуясь сокровищами невероятной красоты. На полу лежали толстые ковры, не было ни звука — ни шагов, ни города за стенами. Он следовал за ней и останавливался, когда останавливалась она. Его глаза вместе с её глазами скользили от одного экспоната к другому. Иногда его взгляд перемещался на её лицо. Мимо статуи из храма Стоддарда она прошла не останавливаясь.
Он не торопил, как будто отдавал ей всё. Она сама решила, когда ей уйти, и он проводил её до двери. Она спросила:
— Зачем вам было надо, чтобы я всё видела? Это не заставит меня думать о вас лучше. Хуже — возможно.
— Этого мне и следовало бы ожидать. Только я об этом не думал. Мне просто захотелось, чтобы вы всё увидели, — спокойно ответил он.
IV
Когда они вышли из машины, солнце уже садилось. В открывшемся просторе неба и моря — зелёное небо над полосой разлитой ртути — ещё угадывались следы уходившего светила, на краях облаков и на медной обшивке яхты. Яхта казалась белой молнией, хрупко-чувствительным созданием, которое рискнуло немного задержаться в безграничном покое.
Доминик посмотрела на золотые буквы «Я буду» на нежно-белом борту.
— Что значит это название? — спросила она.
— Это ответ, — пояснил Винанд, — ответ тем, кого давно нет в живых. Хотя, пожалуй, только они и бессмертны. Понимаете, в детстве мне часто повторяли: «Не ты здесь главный».
Она вспомнила разговоры о том, что он никогда не отвечал на этот вопрос. Ей он ответил мгновенно; казалось, он сам не заметил, что делает исключение. В его манере держаться она заметила умиротворённость, что было на него не похоже, и уверенность в неизбежности чего-то.
Они поднялись на борт, и яхта отплыла, будто шаги Винанда на палубе включили мотор. Он стоял у бортового ограждения, не дотрагиваясь до него, и разглядывал длинную
Когда они спустились вниз, он прошёл в её каюту. Он сказал:
— Пожалуйста, если вам чего-то захочется, скажите мне, — и вышел в боковую дверь. Она увидела, что дверь ведёт в его спальню. Он закрыл дверь и не возвращался.
Она прошлась по каюте. Вместе с ней по блестящей поверхности обшивки из красного дерева двигалось её отражение. Она опустилась в низкое кресло, вытянув ноги и закинув руки за голову, и стала разглядывать иллюминатор, который менял цвет от зелёного до тёмно-синего. Она протянула руку и зажгла свет; синева исчезла, превратившись в блестящий чёрный круг.
Стюард объявил об ужине. Винанд постучался к ней и проводил её в кают-компанию. Его поведение удивило её: он был весел, его весёлое спокойствие говорило об особой искренности.
Когда они сели за стол, она спросила:
— Почему вы оставили меня одну?
— Я подумал, что вы, возможно, хотите побыть одна.
— Свыкнуться с мыслью?
— Если вам угодно так ставить вопрос.
— Я свыклась с ней до того, как пришла в ваш кабинет.
— Да, конечно. Извините, что допустил в вас какую-то слабость. Вам лучше знать. Кстати, вы не спросили, куда мы направляемся.
— Это тоже было бы слабостью.
— Верно. Но я рад, что вам это безразлично, потому что предпочитаю не придерживаться определённого маршрута. Это судно служит не для прибытия куда-то, а наоборот, для ухода откуда-то. Я делаю стоянку в порту лишь для того, чтобы почувствовать ещё большую радость ухода. Я всегда думал: вот ещё одно место, которое не может удержать меня.
— Я привыкла путешествовать. И всегда испытывала те же чувства. Мне говорили, это оттого, что я ненавижу человечество.
— Вы же не так глупы, чтобы в это поверить?
— Не знаю.
— Нет, нет, вас этот бред определённо не собьёт с толку. Я имею в виду тезис, что свинья — символ любви к человечеству, ибо она приемлет всё. Честно говоря, человек, который любит всех и чувствует себя дома всюду, — настоящий человеконенавистник. Он ничего не ждёт от людей, и никакое проявление порочности его не оскорбляет.
— Вы имеете в виду людей, которые говорят, что в худшем из нас есть частица добра?
— Я имею в виду тех, кто имеет наглость утверждать, что он одинаково любит и того, кто изваял вашу статую, и того, кто продаёт воздушные шары с Микки Маусом на перекрёстках. Я имею в виду тех, кто любит тех, кто предпочитает Микки Мауса вашей статуе, — и таких людей много. Я имею в виду тех, кто любит и Жанну д’Арк, и продавщиц магазина готовой одежды на Бродвее, — и с той же страстью. Я имею в виду тех, кто любит вашу красоту и женщин, которых видит в метро, — из тех, кто не может скрестить ноги, не показав кусок плоти над чулками, — и с тем же чувством восторга. Я имею в виду тех, кто любит чистый, ищущий и бесстрашный взгляд человека за телескопом и бессмысленный взгляд идиота — одинаково. Я имею в виду весьма большую, щедрую и великодушную компанию. Так кто же ненавидит человечество, миссис Китинг?