Истеми
Шрифт:
На следующий день, примерно в это же время, я гнал машину сквозь тоскливые акварельные пейзажи Кировоградской области. Грязное, набухшее тяжелой водой мартовское небо мешалось со ржавым снегом бесконечных полей. В машине со мной ехал одноногий чеченец, его жена и сестра жены. Я вез их в Крым. Чеченца звали Ваха. Всю дорогу он просидел на заднем сидении. Молча и прикрыв глаза. Видно было, что он из тех людей, которые привыкли подчинять, а не подчиняться, но обстоятельства сыграли против него, и он готов им временно уступить. Поэтому он терпеливо сносил все, что происходило с ним и вокруг него, в том числе и эту поездку в Крым. Молчала и его жена Лариса.
Лариса и Вера были близняшками и, по моим прикидкам, им исполнилось лет по двадцать шесть — двадцать восемь. Но Лариса выглядела на все сорок, а Вере, при желании и добром отношении, можно было дать что-то около двадцати. Они были очень похожи. Как мать и дочь. Прежде у них была и старшая сестра — о ней глухо и вскользь вспоминал Недремайло во время нашего разговора. Проболев несколько лет, она умерла еще в детстве и сестры ее почти не помнили.
Эта неожиданная поездка стала прямым следствием моего звонка Недремайло. Я приехал к нему вечером, но поговорить мы так и не смогли — доцент, а вместе с ним и вся семья, пытались решить не совсем понятную мне задачу: как доставить мужа Ларисы в Крым, а именно — в поселок Восточный, неподалеку от Старого Крыма. Я был свободен и готов на время уехать из Киева, а Крым — не худшее место для отпуска. Даже если на дворе ноль, а на календаре — март. Я решил, что ехать в компании лучше, чем в одиночку, и утром следующего дня, забрав дочек и зятя Недремайло, рванул на юг.
Я не знал, что муж Ларисы — чеченец, и только увидев, как он выходит из подъезда, понял, что же так смущало Недремайло и его дочерей. Ваха был удивительно похож на Шамиля Басаева, незабвенный телеобраз которого с любовью и трепетом слепили российские журналисты в первой половине девяностых. Он был невысокого роста, сухой и подтянутый, лицо скрывала густая, вьющаяся, ухоженная борода, голова — аккуратно выбрита. На плечи он набросил старый, много раз стиранный офицерский бушлат. Одной рукой Ваха опирался на костыль, другая лежала на плече у Ларисы. Их историю и много еще чего, позже рассказала мне Вера. Конечно, тем утром у подъезда девятиэтажки на Южной Борщаговке, помогая заталкивать в багажник чемоданы и сумки, меньше всего я думал, что у нас с ней будет это общее «позже».
До Восточного мы добрались без приключений — никто нас не останавливал, не проверял. Эти семь часов за рулем можно было бы выбросить из памяти и навсегда забыть, если бы не короткая, не больше четверти часа, остановка на подъезде к Мелитополю. Остановились пообедать. Ваха выходить отказался и поел в машине, Лариса осталась с мужем, а мы с Верой заняли столик в небольшом придорожном кафе. Только теперь я смог разглядеть ее как следует. Я никогда не видел Веру прежде, но что-то бесконечно знакомое отражалось в чертах ее лица, отдавало легким эхом в интонациях, в самой манере говорить.
— Вы не устали от моей болтовни? — спросила меня Вера. — Обычно я больше молчу, а сегодня для Ларисы стараюсь. Может, конечно, и не стоило, но я подумала, что в дороге ей будет легче, если я стану что-то вспоминать из детства. Мы ведь действительно часто ездили в Крым. Но, похоже, зря я это затеяла… Она вернулась совсем другой.
— Откуда вернулась? — из вежливости поинтересовался я. Биография Ларисы меня не очень занимала. Меня занимала Вера.
— Из Чечни. Вы разве не знаете?
— А-а… — растерялся я. — Нет, не знаю. Что она там делала?
— Долгая история. Сейчас мало времени. Как-нибудь потом расскажу.
Времени, и правда, было мало. Мы наскоро похлебали куриного бульона, погрызли пережаренные куриные ноги с рисом —
Пора было возвращаться в машину.
— Вера! — вдруг сообразил я, — вы удивительно похожи на одну мою однокурсницу.
— На кого?
— Да вы ее не знаете. На Наташу Белокриницкую.
— Наташку отлично знаю. А о том, что мы с Ларисой на неё похожи, родителям вся родня твердила: «Ваши девочки — вылитая маленькая Наташа». Она нас на семь лет старше — было удобно сравнивать.
— Так вы знакомы? — удивился я.
— Наши мамы — двоюродные сестры. Мы, значит, троюродные.
— И она бывала у вас дома?
— Не очень часто, но бывала… — Вера поднялась. — Ну что, идем? Пора.
Мы вышли на двор. Чувствовалось, что море уже рядом. Тянул слабый, по-весеннему мягкий ветер. Он пах и морем, и тающим снегом, и какими-то травами. Откуда в марте травы? Не знаю. Я стоял у входа в кафе и смотрел, как Вера садится в машину. Что-то менялось решительно и бесповоротно. И во мне и вокруг меня. Только небо оставалось таким же тяжелым, сырым, серым и бесконечно знакомым. Я провел под этим небом годы — больше, я прожил под ним жизнь. Когда-то, когда я еще не торговал американской водой, под ним проносились всадники Истеми. Лёгкие, как смерть, и быстрые, как время.
В Восточный мы приехали в сумерках. Ваху ждали. Не знаю, кто — друзья или родственники, но встретили его шумно и радостно. Мне разрешили переночевать, а большего я и не хотел — очень устал. Лариса вечером молчала так же, как и днем, как и всегда. Вера, попав в круг незнакомых людей, не понимая их языка, вдруг растерялась. Утром я спросил, что она собирается делать дальше.
— Думала остаться на неделю, немного помочь Ларисе устроиться, но теперь даже не знаю, как быть. Тут все иначе, не так, как я себе представляла.
— Хотите к морю?
— Очень хочу, — обрадовалась она. — Когда вы едете?
— Сейчас.
Нас не держали. Уезжая, я внимательно разглядел поселок Восточный. Обычное татарское селение. В Крыму за последние годы их много выросло. Уже нет того ощущения нищеты и безысходности, которым давили они в начале девяностых. Видно, что и деньги появились у людей, и уверенность в себе. Вот и чеченцы подтягиваются. Кто знает, чем все это закончится?
— Как Лариса отнеслась к этому переезду? — спросил я Веру, когда дорога дала петлю, и Восточный скрылся за редким леском.
— Никак. По-моему, ей уже все равно. Раз я обещала, давайте расскажу, как она вышла за Ваху. Чем-то надо в дороге заняться. Не радио же слушать, в самом деле.
— Действительно, — согласился я.
Вера начала рассказывать историю сестры, когда мы выбрались на шоссе, соединяющее Старый Крым с Феодосией, а закончила уже за Алуштой. В Феодосию мы не заезжали, зато прогулялись по изуродованной кабаками набережной Коктебеля, пообедали в Судаке. Потом Вера позвонила домой и сказала отцу, что из Восточного уехала, но останется в Крыму на пару дней, а я проверил свой почтовый ящик. Я ждал ответа от Канюки, но Канюка молчал. Вместо письма от него я обнаружил требование Курочкина срочно встретиться или связаться с ним. Ни того, ни другого я делать не стал. Ну, какой может быть Курочкин, если я еду по весеннему Крыму, рядом со мной Вера, и то, что она похожа на Наташу Белокриницкую, уже почти ничего не значит? Вера рассказывала о Ларисе несколько часов, но странным образом эта тяжелая история не отравила нам ни саму дорогу до Ялты, ни несколько последующих дней в Крыму. Это произошло давно и не с нами, что ж теперь сделаешь? Вот и Курочкин ищет меня, мечется по холодному, слякотному Киеву, в то время как я… Ничего, несколько дней потерпит. Я решил, что созвонюсь с ним, вернувшись домой. С одной стороны, к тому времени ситуация прояснится, а с другой, меня все-таки донимала совесть.