Истеми

Никитин Алексей

— Кроме тебя — некому, — упрямо повторил я.

— Значит, не узнал. Пойми меня правильно, я спрашиваю не потому, что это важно или может что-то изменить, просто не хватает одного звена. Последнего.

— Определенности хочется?

— Конечно.

Ночь накатывала на город. Дождь лил уже в полную силу. Я смотрел на уходящую во тьму Замковую и отчетливо видел ясный майский день. Я видел Курочкина и себя. Нас только накануне отпустили с Владимирской, он расстался с Рыскаловым, я — с Синевусовым. Тогда мы их победили, и это было очевидно, а теперь Синевусов говорит, что победы не было. Я быстро глянул на него. Он тоже смотрел на Замковую, но я даже представить не мог, о чем он думает. Крупная капля дрогнула у Синевусова на виске и легко сбежала по щеке. Прежде он потел маслом. Маслом и ядом. Маслом

и ядом пробивались его задние, тайные мысли. Но теперь это была вода. Только дождевая вода.

Дождь лил, смывая остатки красок, которыми мы когда-то разрисовали этот унылый пейзаж. Вода безжалостна и настойчива в своем стремлении к чистой правде.

Мне вдруг вспомнилась предыдущая встреча с Синевусовым.

— Помнишь, неделю назад мы сидели в кафе на Подоле? Там был такой тип, которого ты в шпионы записал.

— Это не я его записал. Англичане, скорее всего.

— Значит, помнишь. Я все хотел спросить, что ты ему сказал, когда я вышел на улицу?

— Ты заметил? Да не волнуйся, ничего особенного. Сказал, что его давно раскрыли, а ты полковник российской ФСБ, которому поручено его ликвидировать.

— Отлично… Ну, и зачем ты это сделал?

— А что б глядел веселей. А то сонный он какой-то — смотреть противно.

— Тогда, конечно, — согласился с ним я.

— Ну что ж, нам пора домой, — Синевусов свистнул собаке. — Как с тобой связаться? Электронная почта есть?

— Записывай. Если есть чем и на чем.

— Говори. Я запомню.

— Мой адрес: истеми, собака…

— Из чего, из чего?

— Лучше запиши. По буквам: ай, эс, ти, и…

— А-а, понял, — засмеялся Синевусов. — Конечно. Истеми… Как это ты себя называл: каган коша запорожского? Теперь не забуду. Это же надо было такое выдумать. Только и ты, если вдруг узнаешь, кто разослал ультиматум, дай знать.

— Обязательно.

— Меня легко найти. Я каждый вечер тут гуляю, — он слегка махнул мне, прощаясь.

Синевусов и меланхоличный терьер ушли в сторону Владимирской, а я продолжал мокнуть, разглядывая ночные киевские пейзажи. Пора было уходить и мне.

Когда я утром выходил из дома, чтобы спокойно и не спеша погулять пару часов по городу, то представить не мог, где, когда и с кем закончу эту прогулку. При желании, не сложно было приписать случившемуся мистический смысл или, к примеру, символический. Но такого желания у меня не было. Когда-то мы наплодили теней, и этим теням удалось изменить нашу жизнь — мы сами были в этом виноваты, никто, кроме нас. Они до сих пор не рассеялись и остаются Императором Священной Римской Империи Карлом XX, Президентом Словенорусской Конфедерации Стефаном Бетанкуром, Президентом Объединенных Исламских Халифатов Халифом Аль-Али, Ламой Монголии Ундур Гэгэном, Истеми, Каганом Запорожского Каганата, и майором Комитета Госбезопасности Синевусовым. И хотя их власть над нами уже не та, что была прежде — она ослабевает и с годами станет еще слабее, — но полностью они уже не оставят нас никогда. Как не оставит меня и воспоминание о жарком майском дне 84-го года, который мы провели с Курочкиным на Замковой. День, когда мы победили. Если кто-то спросит меня о самом счастливом моменте моей жизни, я всегда буду знать, что ответить.

Я стоял напротив Замковой, но гора уже ушла в ночь. Я различал только ее силуэт, а за ней, за Подолом, на Куреневке лежал в больнице Мишка Рейнгартен, к которому я так и не зашел. Тем майским днем он тоже думал, что победил.

В кармане куртки завибрировал телефон.

— Ты что же, вот так и проспал весь день? — спросила меня Вера.

— Нет, не проспал.

— А почему не звонил?

— Думал, ты спишь. Будить не хотел.

— Да, я спала, — довольно сказала Вера. — До обеда. Но уже выспалась. И знаешь, что сделала, когда проснулась?

— Что ты сделала?

— Позвонила Наташке, бывшей Белокриницкой.

— Зачем? — удивился я.

— Просто так. Проверить, что телефон у нее не поменялся. Я же обещала тебе его дать.

— Спасибо. Но теперь я думаю, он вряд ли мне пригодится. Как она поживает?

— Не жалуется. Тебя вспоминала, и остальных тоже. А еще, знаешь, что она сказала? Что это она послала Курочкину и всем вам то письмо. С ультиматумом

в приложенном файле.

— Она послала? Зачем? — я оглянулся. Синевусов уже скрылся в темноте. Да, все равно, я ничего не собирался ему рассказывать.

— Просто так послала. Пошутила. Разыграть хотела, что ли.

— Правда? — туповато переспросил я. — Разыграть? Отличный розыгрыш.

— Она несколько месяцев назад разбирала старые бумаги и наткнулась на черновик. Ну, воспоминания, молодость, все такое… Вот и набрала этот текст, а когда подошла дата — в этом же году ровно двадцать лет исполнилось — отправила его Курочкину, а копии — всем остальным.

— Удивительно, — тряхнул головой я, и крупные капли воды посыпались с меня, как с Синевусовской собаки. — Это самый яркий из известных мне розыгрышей.

— Я ей так и сказала. Сказала, что все здесь очень высоко оценили ее шутку, а Курочкин, так тот вообще бросил все и удалился в Святую Землю. Будет грехи замаливать. Ну, так же?

— Все именно так и было, ты очень точно уловила нюансы.

— Ладно тебе издеваться… Ты где сейчас?

Я оглядел пустынные, залитые дождем окрестности.

— Я в центре, Вера. В центре и без машины. А ты дома?

— Дома.

— Ничего, я сейчас что-нибудь придумаю.

— Придумаешь. В этом я не сомневаюсь, — легко согласилась Вера.

* * *

Нам давно надо было поговорить. Еще до того, как в суете и спешке предотъездных часов, он начал слать мне на электронный адрес короткие записки и просить срочно с ним связаться. Или позже, после разговора с Синевусовым, когда Курочкин уже уехал и ни о чем больше не просил. У меня было достаточно времени, чтобы набрать номер его мобильного, но я все откладывал.

Через десять дней после возвращения из Крыма Вера, как и собиралась, уехала на год в Германию. От нее уже пришли первые письма. После тугой насыщенности киевской жизни, наполненной событиями яркими и живыми, она никак не могла привыкнуть к тихому, размеренному и неспешному существованию в Линдау — двадцать минут до Геттингена, час до Ганновера, два часа до Франкфурта.

Не успела уехать Вера, как пришло письмо от Наташи. Я открыл его с суеверным трепетом, которого сам от себя не ожидал. Слишком хорошо запомнился мне этот адрес на hotmail.com. Именно с него 9 марта пришло послание, подписанное Императором Карлом. Читать Наташино письмо мне было тяжело, писать его, я думаю, было не легче.

«Даже представить не могла, что шутка, казавшаяся мне вполне невинной, даст толчок таким событиям, — писала она. — Признаюсь, сперва, я не поверила Вере, решила, что вы хотите разыграть меня в ответ, и только пересмотрев с десяток украинских новостных сайтов, поняла, что она ничего не выдумала. А может быть, даже что-то от меня скрыла. Вера просила подробно рассказать тебе, откуда у меня этот текст. Но тут и рассказывать нечего. Коростышевский взял мой конспект по истории партии (уже не помню, какое из этих слов надо было писать с маленькой буквы, а какое — с большой, может быть, оба?), а потом куда-то его задевал. Поискав и не сумев найти тетрадку, он решил, что конспект мог быть в папке, которую забрал у него Недремайло. Понятно, что говорить с Недремало проще и удобнее было мне — родственник, как никак, да и потом, он всегда ко мне хорошо относился. Представляешь, как я удивилась, когда Недремайло отказал мне и не позволил посмотреть, даже в его присутствии? Просто сказал, что конспекта там нет, и чтоб я не морочила ему голову. Помню, я очень тогда удивилась и вознегодовала и решила проверить все сама. Я выстроила целую комбинацию, чтобы добраться до этой несчастной папки. Пришла к ним через несколько дней, утром. Дома была только Елена Васильевна, его жена, мать Веры. Мне надо было ее отвлечь, и я заранее попросила мою маму позвонить в определенное время. Пока они болтали, я нашла папку и все в ней перевернула. Конспекта там, и правда, не оказалось. Получалось, что я зря все это затеяла. Тогда я вытащила один из черновиков того ультиматума — в папке их было несколько — и две странички скопированных из какого-то дореволюционного сборника документов. Трофеи. Дома я рассмотрела все подробнее. Это был ультиматум Австро-Венгрии, предъявленный сербам в июле 1914 года. Коростышевский его слегка только подправил.