Истеми
Шрифт:
— Алекс, вы давно знакомы с мистером Курочкиным? — спросил он, едва мы устроились за столиком в небольшой комнате позади его кабинета.
— Когда-то мы с ним учились в университете.
— Да-да! — просиял Малкин. — Вы ведь знаете, я, наверное, говорил, что учился в колледже с Билом Хьюмом.
— Я слышал об этом, — осторожно подтвердил я.
— Замечательный человек! Настоящий американец! Как-нибудь я расскажу вам о нем. Обязательно расскажу. Значит, и вы с мистером Курочкиным… — Малкин меня еще раз удивил. Не ожидал, что он так сразу сможет соскочить со своего Хьюма. — Он, должно быть,
— Конечно, знает, — подтвердил я.
— И что же? — Малкин доверительно взял меня за локоть. — Вы часто говорите с ним на эту тему?
— У Курочкина есть свои источники информации, — пожал я плечами. — Зачем ему расспрашивать меня?
— О-о! Я не об этом, — тут же поднял руки Малкин. — Я совсем не об этом. Хотя… И об этом тоже. А вы интересный собеседник, Алекс. Я раньше не знал этого, да-да. — Он помахал у меня перед глазами пальцем и рассмеялся.
Не люблю, когда человек активно жестикулирует, и уж совсем не терплю, когда он берет меня за руку, дергает за пиджак или норовит похлопать по спине. Ладно, если просто не знает, куда руки девать, так нет же, нынче все по верхам понахватались НЛП. Они теперь не убеждают, они — п р о г р а м м и р у ю т, они ставят я к о р я. С ними стало легко иметь дело. Их поведение предсказуемо, а реакции стереотипны. Но до чего же все это скучно и неприятно.
— Курочкин часто встречается с вашими соотечественниками.
— Да, у него очень хорошая репутация. В Вашингтоне его считают большим другом Америки… — Тут Малкин видно решил, что сболтнул лишнее, громко засмеялся и совсем уж не к месту хлопнул меня по плечу. Да и откуда ему знать, что думают о Курочкине в Вашингтоне? Щеки надувает.
— Правда? — вежливо удивился я.
— Да. Но, к делу, Алекс. Я хотел поговорить с вами о другом. Как бы хорошо вы ни относились к своему другу, полагаю, разговор о собственной карьере для вас интереснее. Верно? Вы ведь работаете у нас почти пять лет.
— Неужели так давно? — удивился я.
— Да, да. Вы работаете неплохо — я все время присматриваюсь к вам, — но меня не покидает ощущение, что мы не полностью используем ваши возможности. Вы можете давать компании больше. Не так ли?
Я давно заметил, что Малкин любит задавать скользкие вопросики, на которые как ни ответь — все плохо. Если могу, почему не даю? Если не могу, кому я такой вообще нужен. Мерзкая энэлпишная наука — я должен почувствовать вину перед ним и перед компанией. В таких случаях отвечать вообще не нужно. Лучше брякнуть какую-то банальность. Пусть, если хочет, думает, что я полный дурак.
— Я очень высоко ставлю интересы компании, Стив. Они для меня по-настоящему много значат.
Я выпятил вперед нижнюю губу и покивал в точности, как это делает сам Малкин. С нашими такие вещи редко проходят — на раз раскусят. Нас перекормили правильными словами, и организм их отторгает. А американцы — ничего, едят, только за ушами хрустит и потрескивает.
— У вас будет возможность думать о них еще больше. В скором времени мы проведем небольшую п э р э с т р о й к а. Появятся новые отделы. Мы хотим предложить вам возглавить один из них — отдел микростратегического планирования.
— Это интересно. Что же мы будем делать?
— Конечно, — согласился Стив. — Я
И он рассказал, что из Мемфиса штат Теннеси видно многое, но не все. Поэтому руководство, и в первую голову мудрый Бил Хьюм (он — настоящий американец, и как-нибудь я обязательно расскажу вам о нем), решили отдать часть своих функций дочерним компаниям. Малкин минут десять говорил о структурных изменениях, которые придется провести, а потом просто повторил, что мне предлагают отдел. Я понял, что он и сам еще толком ничего не знает.
— Отлично, Стив, — дикая идея вдруг пришла мне в голову. — Конечно, я согласен. Это большая честь для меня.
Я ответил правильно. Бедный Малкин не знал, что его сейчас ждет. Он довольно выпятил нижнюю губу и показал большой палец.
— Но прежде, чем примусь за эту ответственную работу, я хотел бы взять отпуск.
— Отпуск?
— Да, Стив. На две недели, с завтрашнего дня. Он мне сейчас очень нужен…
В конце концов, Малкин дал мне эти две недели, но очень глубоко задумался. Наверное, он размышлял о загадочной и необъяснимой славянской душе. Если человеку предлагают новую должность, он должен землю носом рыть, жилы рвать, кряхтя и потея, доказывая начальству, что оно не ошиблось, выбрав именно его. А тут — в отпуск… Дикие люди.
Давно не сходились мы с Синевусовым вот так — тет-а-тет, за одним столом. И то, что это не стол с бумагами и казенным письменным прибором в его бывшем кабинете на Владимирской, а обыкновенный, наскоро протёртый столик в небольшой подольской наливайке с парой пива и фисташками в щербатом серовато-синем блюдце, — дела не меняло. Не меняло ничего и то, что теперь перед нами стояли общие задачи, и нам предстояло решать их вместе. Он был собой, я — собой, нас снова разделяли стол и кое-какие вопросы, оставшиеся без ответов двадцать лет назад.
В «Рабле» Синевусов молчал. Слушал Курочкина, молчал и ел.
— Зачем ты его вытащил? — спросил я Юрку уже в машине. — А если уж позвал этого, то и остальных надо было звать. Генерала, твоего Рыскалова и прочих…
— Надо было, конечно, — неожиданно согласился Курочкин. — Да где ж их взять?
— Там же, где и Синевусова.
Курочкин покачал головой.
— Рыскалов разбился на машине в 93-м, я это знаю точно. Шеф их вышел в отставку в конце восьмидесятых и вскоре дал дуба. Из трех оставшихся оперов, двоих перевели отсюда ещё при Союзе: одного — в Мурманск, другого — в Киргизию. Оба сейчас на пенсии, я узнавал. Пятый уволился из конторы, попытался сколотить бригаду, какое-то время держал в городе два рынка и контролировал сеть заправок, но продержался недолго — свои завалили. Жесткий бизнес.
— Еще бы, — согласился я. — А быстро ты собрал информацию.
— С ними все просто. Люди системы. С остальными — сложнее.
— А Синевусов?..
— Что Синевусов? Ты же его только что видел.
— Чем он теперь занимается?
— Не знаю, — пожал плечами Курочкин. — Спроси у него.
— Не знаешь? — не поверил я.
— Ну, по мелочам что-то. Он ведь тоже пенсионер. Что ж ты хочешь — двадцать лет прошло.
— Но из безопасности он ушел давно. Лет десять уже, не меньше? — переспросил я.