Истеми
Шрифт:
— Ладно… Почту посмотри, — вздохнул Курочкин и повесил трубку.
Напрасно он меня разбудил. Я надеялся, что разговор с Недремайло за ночь уляжется, и мне удастся добраться до каких-то дополнительных смыслов, ускользнувших от меня накануне во время разговора в «Домашней кухне». А они были, я это точно знаю. Я часто так делаю: заталкиваю разговор в дальний ящик сознания и забываю о нем до утра следующего дня. А утром достаю его вычищенным, выглаженным, прошнурованным и пронумерованным. Уж не знаю, что там с ним происходит — сам я так не могу, сколько ни пробовал — не получается. В этом разговоре с Недремайло было что-то, какая-то догадка мелькнула быстрой тенью и тут же пропала. Я надеялся обнаружить ее утром, открыв ящик. Но Курочкин все испортил. Черт!
В
Не знаю, как иначе это объяснить. Однажды в средине 90-х в баре московской гостиницы я познакомился со старым цеховиком, если кто-то еще помнит, что это значит. Его звали Гусейн. В 70-х он организовал производство и сбыт пластмассовых зажигалок. Корпуса штамповали в Баку, а металлические детали — в Риге. Продавали зажигалки по всему Союзу — в крупных городах, на железнодорожных станциях, особенно хорошо расходился товар на курортах. В то время Гусейн жил в Азербайджане, там его и арестовали, дали четырнадцать лет, а выпустили уже в перестройку. Он перебрался в Узбекистан, опять занялся бизнесом, но на этот раз все пошло не так. В Москву Гусейн приехал за деньгами — хотел взять кредит под залог дома и бизнеса. Целый вечер он рассказывал мне, как делали дела в его время, показывал ксерокопию газетной статьи четвертьвековой давности. Статья была о нем. Писали, что «незаконное производство материальных ценностей» Гусейном нанесло государству ущерб в несколько миллионов рублей (в статье была точная цифра — до копеек). Гусейн гордился и статьей, и цифрой, и даже полученным сроком. Вообще, это был бодрый и жизнерадостный старик. В угрюмое настроение Гусейн за весь вечер пришел только однажды, когда в разговоре речь зашла о Киеве.
— Не люблю Киев, — решительно сказал он и налил водку. — Я был у вас всего раз. Две недели прожил с женой в гостинице. У нас балкон выходил на Днепр. Полукруглая такая гостиница на самом берегу…
— «Славутич», наверное, — догадался я.
— Не помню. Может быть. Стоял сентябрь, теплый приятный месяц. Я выходил на балкон и передо мной был красивый, зеленый город, и церкви разные… Мы кушали только в ресторанах и хорошо отдыхали. И так было две недели…
— А потом?
— А потом я вернулся домой, и меня на следующий день взяли. И все четырнадцать лет, которые я просидел, я вспоминал этот балкон, и реку, и церкви на другом берегу… Извини, я не люблю Киев.
Вот так и у меня с Белокриницкой, только наоборот. Она уже давно уехала. Сперва в Норвегию, а сейчас я даже не знаю, где она живет и чем занимается.
Выпив семь чашек кофе (чашки я не мыл, выстраивал их в ряд на кухонном столе: четыре кофейных, оставшихся от родительского сервиза, две чайных, купленных по случаю, и одна большая кружка), я сунул разговор с Недремайло туда, откуда достал — в ящик. И включил компьютер.
На имя Истеми опять пришло письмо. Копии: Президенту Объединенных Исламских
«Уважаемые товарищи монархи, диктаторы и президенты, — в развязном тоне писал Президент Словернорусской Конфедерации Стефан Бетанкур, — дорогие коллеги. История с большой буквы, как известно, закончилась. Ее сдали на хранение в ломбард и засыпали нафталином. Но наша история закончилась еще раньше — двадцать лет назад. Так что, давайте, не будем гальванизировать бедный труп. Пусть покоится с миром. Нам не на кого обижаться, и не у кого требовать компенсации морального ущерба. И незачем. Я, во всяком случае, не намерен. Всем, у кого есть ко мне вопросы, предлагаю встретиться. Остальных прошу оставить меня в покое. По правилам сейчас мой ход. Я не стану его делать и передавать следующему не стану тоже. Еще раз повторяю вам: игра закончена. Забудьте».
Я прочитал письмо раз. Потом еще раз. Оно было написано в панике. Если бы Курочкин писал от руки, буквы у него прыгали бы, наскакивали одна на другую и слипались в нечитаемые комья — его здорово колбасило. В нормальном состоянии он просто не смог бы нагородить столько нелепостей в нескольких коротких строчках. Да еще этот утренний звонок. У него что-то случилось, это очевидно. Какие-то серьезные неприятности. Намного серьезнее тех, о которых он мне рассказывал. А если так, от Курочкина лучше отодвинуться. Отойти и со стороны посмотреть, что будет дальше. Со стороны виднее.
Не самый геройский подход, кто же спорит? Лет двадцать назад я повел бы себя иначе: бросился бы узнавать у бедного Куркина, что случилось, а потом перебирал бы варианты решений, искал нужных людей, деньги, выходы. Друг, одним словом, в беде не бросит… Но нынче все иначе. Прежде, чем меня прибило в тихую газированную заводь, я лет шесть пробарахтался, пытаясь выплыть против течения. На самой средине, на быстрине. Не смог, не выплыл, но, правда, и не утонул. Я работал в четырех частных фирмах, в трех из них был учредителем. Нас били по-разному, но результат неизменно повторялся. И если первые три раза я упирался, как мог, и клал силы, деньги и живот за други своя, не разбирая, други они на самом деле или случайно оказались по одну со мной сторону черты, разделяющей нас и бандитов, нас и ментов, нас и просто нехороших дядей, которые пришли забрать наш бизнес, то на четвертый раз я ничего класть не стал. Хватило трех первых, и наблюдений, сделанных за это время над окружающими. Поэтому, когда предшественник Стива Малкина предложил мне деньги и должность в обмен на кое-какую информацию о клиентах моей фирмы, я принял его предложение. И вот уже пять лет живу спокойно.
Не знаю, что и по каким правилам делил Курочкин с американскими, а главное, со здешними коллегами. И знать не хочу. Напрасно он так громко кричит, что игра кончилась. Я его слышу. Кончилась, значит кончилась. Кричать-то зачем?
Мне удалось себя уговорить. Это было не сложно, я заранее знал, что в огонь не полезу. Ни за каштанами, ни за бананами, ни за жареными павианами. Не полезу ни за Куркина, ни за кого другого — инстинкт самосохранения у меня пока не отшибло. Но мне было стыдно. Даже если оставить в стороне старую дружбу, субстанцию эфемерную и слабо доказуемую, я многим был обязан Курочкину. Он не раз выручал меня. Иногда по мелочи, а иногда и всерьез. И с конторой Стива Малкина, когда сам Малкин, возможно, еще и не знал, что его занесет на Украину, свел меня Курочкин. Так что даже своей спокойной и сытой жизнью отчасти я обязан ему.
Я еще раз просмотрел письмо. Курочкин отправил его так, что все адреса были видны: мой, адрес на хотмэйле, с которого три дня назад пришел ультиматум, и еще один, видимо, Канюки. Всего три. Рейнгартен на Фрунзе, 103, вряд ли пользуется Интернетом. Канюке я отослал записку: «Вадик, надо встретиться. Давыдов». Я не знал, ни где он живет, ни чем занимается последние десять лет. Но встретиться нам было надо. Потом я нашел визитку Недремайло, выпил восьмую чашку кофе и набрал его домашний номер.