Искра прошлого

Закалюжная Людмила

Сам устроился на валежнике, достав из-под плаща компактную подзорную трубу — не артефакт, а просто качественный прибор. Протирая окуляры мокрым рукавом, негодяй навел трубу на усадьбу.

Дом производил гнетущее впечатление. Каменный, скупой, с темными окнами. Горело явно правое крыло — заметно по новым балкам и окнам… Левое не казалось уютнее. Окна были темными, лишь в одном, на первом этаже, мерцал оранжевый отсвет — камин, должно быть… А нет, вот загорелся свет на втором этаже, и служанка подошла задернуть штору.

Внимание Лохматого привлек сторож.

Старик Никифор, не обращая внимания на дождь, обошел дом, что-то проверяя у фундамента. Но движения были какими-то напряженными. Сторож то и дело озирался, а его взгляд задерживался не на воротах или лесе, а на самом доме… Как будто ждал, что оттуда появится кто-то. Или… боялся этого.

«Нервничает, старый хрыч», — мысленно усмехнулся Лохматый.

Он перевел объектив на подъезд. У крыльца стояла карета Горских. Кучер, тот самый юркий парень, уже распряг лошадей и повел их под низкий навес у сарая. Значит, хозяева внутри.

Что ж, пора было выходить на сцену. И у Лохматого созрел план. Он отвязал лошадь, сел в седло и не спеша выехал из ельника прямо к воротам. Не пытаясь скрываться. Его мокрая, грязная фигура в темном плаще на уставшей лошади должна была выглядеть как типичная беда осенней дороги.

— Эй! — крикнул Лохматый и застучал в парадные ворота.

Сторож вскинул голову и резко развернулся. Слегка прихрамывая, старик направился к нему.

— Пусти, добрый человек! — Лохматый намеренно сделал голос хриплым и усталым. — Заблудился, а конь еле ноги волочет. Дай обогреться, старик, ради Творца! Умоляю!

Никифор с подозрением разглядывал путника, а дождь продолжал лить и, кажется, даже стал сильнее.

— Усадьба частная. Езжайте на постоялый двор в Веретьево, — резко произнес Никифор.

— До Веретьево не дотяну! — Лохматый соскользнул с коня. — Хоть в сенях позволь переждать ливень. Или в сарае. Вижу, ты человек верующий. Не оставь.

Он специально сделал акцент на последнем. Люди вроде Никифора часто были суеверны и боялись «не оказать помощь страннику», чтобы не навлечь гнев высших сил или… своих хозяев.

Никифор молчал, раздумывая; его взгляд скользнул за спину Лохматого, проверяя, один ли он. Потом нехотя сказал:

— Спрошу у хозяев. Как представить?

— Александр Викторович Колчин, оценщик имущества из Мирограда, — негодяй уже на ходу придумывал для себя легенду.

— Ждите, — буркнул Никифор.

Лохматый благодарно закивал. «Да поторопись, ты, старый хрыч!» — промелькнуло у него в голове, пока он смотрел, как старик возвращается к дому.

Глава 16

После бани тело было расслабленным, а душа — нет. Перед глазами снова стояли мама и золотистый феникс. Меня так и тянуло бежать в подвал, чтобы все проверить, но… сил не было. Все завтра, когда, надеюсь, инок Ираклий покинет дом и я смогу спокойно его обследовать.

Артефакты тихонько шумели, разгоняя тепло от камина, в комнате витал аромат меда и лаванды из душистого чая, который стоял на прикроватном столике. Влажные волосы,

обернутые полотенцем, отяжелели, а кожа под мягким халатом еще дышала паром. Я сидела на краю кровати, туго затянув пояс, и безуспешно пыталась отогнать мысли о сегодняшнем дне.

Карета миновала последний поворот лесной дороги, и «Каменная Роза» открылась взгляду: высокая кованая ограда, увитая чугунным узором, а за ней — примостилась сторожка. Из нее выбежал старик в расстегнутом черном плаще — седые волосы растрепались, лицо раскраснелось от холода. Он торопливо распахнул ворота и низко поклонился.

— Никифор! — крикнул отец, приоткрывая окно. Сырой воздух тут же ворвался в карету, принеся с собой запах хвои и сырой земли.

— Хозяин, — сторож подбежал к карете; та медленно катилась к дому, и старик еле поспевал за ней.

— Баня растоплена? — спросил папа.

— Еще как! Пар хороший, все, как вы любите, — отвечал Никифор, с трудом выговаривая слова между вдохами. — Вода горячая, веники свежие, мята по углам разложена…

Мы ехали по липовой аллее, и я представила, какой здесь аромат весной— сладкий, медовый. Сейчас же стояли почти голые деревья, а их тонкие ветви качались наверху. Кулон на груди отозвался вибрацией, словно «Сердце Феникса» волновалось вместе со мной.

Карета остановилась, и я первая вышла, сжимая дрожавшие пальцы. Тело потряхивало. Если не принять мер, то завтра точно могу свалиться с жаром. И все же… Я замерла перед двухэтажным домом, рассматривая его с какой-то неумолимой тоской. Мощный, сложенный из темно-серого гранита, он выглядел не заброшенным, а спящим. Замерзшим во времени.

Я услышала, как за спиной тяжело вздохнул отец.

— Давно я здесь не был, а помню все… Правое крыло горело. Видишь, Алиса? — Папа рукой указал в сторону. — Хорошо отремонтировали, даже не видно, что та часть дома была наполовину уничтожена.

Тяжелая дверь дома открылась, и на широкое крыльцо высыпали слуги из деревни, человек десять: полная женщина в белом переднике, наверное, повариха — ее руки, красные от работы, сжимали край фартука. Тощая курносая девица и рыжая конопатая — служанки, их глаза блестели от любопытства. Трое мальчишек — скорее всего, помогали поварихе на кухне, их куртки были испачканы мукой. Четверо крепких мужиков — один из них дворецкий, ну а трое, судя по широким плечам и цепким взглядам, что-то вроде охраны. Все они стояли, вытянувшись в линию, словно солдаты на параде, и ждали приказа.

Отец велел служанкам срочно вести меня в баню, а там я так разомлела, что попросила подать ужин мне в комнату.

Я взяла чашку с чаем, ощущая, как приятно греются ладони. «Сердце Феникса» под халатом вело себя спокойно — вибрация утихла, словно и кулон после бани задремал.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Дуняша — та самая тощая девица. В руках она держала поднос с ужином.

— Алиса Арсеньевна, разрешите? — робко спросила служанка, делая шаг вперед. Ее глаза, темные и быстрые, скользнули по комнате, будто проверяя, все ли в порядке.