Искатель, 2008 № 01
Шрифт:
— Не знаю, — сказала Ребекка. — Конечно, я… боюсь. И если подпишу… Совсем не потому, что хочу получить деньги… Мне кажется, что без этих денег я буду счастливее, мне всякий раз дурно делается, когда я думаю, сколько что стоит и нужно ли это покупать, мне вещи мешают, они делают меня несвободной, понимаешь, я бы обошлась без них… Но если папа хочет… хотел, чтобы я стала частицей его личности… я не могу оценить иначе то, что он написал… если он захотел, чтобы мы приняли в себя его личность… ты разве не заметил: он разделил между нами самого себя, свою суть,
— Пятью, — поправил Михаэль, — мы все время забываем о Саманте, которая даже на похороны не изволила приехать.
— Да, Саманта… Хорошо, между пятью. Значит, мы пятеро не просто получим какие-то отдельные папины способности. Мы станем… я не знаю, мне так кажется… мы станем одной личностью, понимаешь? Каждый потеряет частицу себя и приобретет частицу другого.
— И я стану немного тобой? Это было бы замечательно!
— Пожалуйста, Михаэль! Не надо шутить такими вещами! Твоя мать… Сейчас она эгоистичная, не очень умная… извини, что я…
— Ничего…
— Она физически не способна к состраданию. Потому и папу бросила — может, она и хотела бы остаться, но не могла, он стал ей чужим, противным человеком… Она получит способность к состраданию, а это значит — будет забывать о себе, полностью соединяться с чужой болью… Папа так делал, и Селия тоже будет делать так, и значит, когда подпишет бумагу, она станет иной. Она не сможет принять наследство, не обладая даром сострадания, — и у нее этот дар появится, ты понимаешь это? Ты представляешь, какая это будет для нее ломка? Она выдержит? Она об этом думает?
— Нет, — сказал Михаэль. — Наверняка нет. Ей такое и в голову не приходит.
— А тебе? Ты тоже станешь другим. Знание… это труд, напряжение сил, стремление к цели. Ты совсем другой. Ты… Извини, что я так… но ты тряпка. Ты делаешь все, как тебе говорит Селия. Разве нет?
Михаэль опустил взгляд. Линии, протянувшиеся по комнате, разорвались, обрывки повисли и медленно спланировали на пол, зеркала потемнели, и стол опять превратился в стол, а часы на стене показали стрелками: одиннадцать тридцать две. Поздновато. И устали все сегодня.
— Да, — сказал Михаэль. — Я всю жизнь, сколько себя помню, ощущал мамину силу.
— Ты называешь это силой? На самом деле это бессилие — она хотела властвовать, а ни над кем не получалось, только над тобой.
— Наверно. Я хотел… уйти, убежать. Когда мне было четырнадцать, это самый резкий возраст… я уехал утром в автобусе в Бертон, вместо того чтобы пойти в школу. Просто сел и купил билет — на все деньги, что у меня были для завтрака.
— Представляю, — пробормотала Ребекка. — Когда тебя вернули домой, наказание было…
— Вернули? — кисло усмехнулся Михаэль. — Я вернулся сам. С полдороги. Мне стало страшно. Я не привык. Мне нужна была команда. Сделай так. И так.
— Господи… Ты вернулся?
— Да. Я опоздал всего
— Вот видишь. Поэтому папа и завещал тебе именно знания. Ты станешь другим, потому что иначе оккультные знания останутся для тебя недоступны. Это тоже будет ломка… Может, даже хуже, чем для Селии. Ты готов?
— Я всю жизнь мечтал, чтобы меня кто-нибудь сломал! Мечтал стать другим! Я хочу… Я подпишу, Ребекка. После твоих слов — точно подпишу, и будь что будет.
— Ты уже меняешься, Михаэль, — тихо сказала Ребекка и поднялась. — Господи, как я устала. Пойду лягу. Такой тяжелый день.
Михаэль пошел к двери следом за Ребеккой.
— Ты думаешь, я не справлюсь? — спросил он.
Ребекка обернулась.
— Не справишься? — удивилась она. — Конечно, справишься. Иначе папа не завещал бы тебе… Просто… Это будет трудно. Но ведь… мы станем единым целым… одной личностью, понимаешь?
— Нет, — Михаэль покачал головой.
— Неважно. В общем, все будет хорошо.
У адвоката разболелась голова, он лежал под теплым одеялом в своей комнате на втором этаже и думал: принять ли таблетку сейчас или лучше подождать — возможно, боль пройдет сама, это результат усталости, день выдался тяжелым, похороны, чтение завещания, тягостный ужин, во время которого все старались не разговаривать друг с другом… К тому же он, вероятно, простыл — ночь была теплой, но его знобило.
Лучше думать не о боли, а о… Нет, о делах тоже лучше не думать, иначе придется вернуться к размышлениям о том, что имел в виду Стивен, составляя вторую часть завещания. Истинной своей цели он раскрыть не захотел, а ведь Качински спросил его в тот день (и не единожды спросил, между прочим, а раза три минимум):
«Что это значит: завещаю свою способность? Юридически, как вы понимаете, это слова, не заполненные содержанием. И если они не захотят подписывать…»
«То не получат ни цента, — отрезал Пейтон. — Это прописано ясно?»
«Вполне. Но допустим, они подписали. Между нами: вы прекрасно знаете, что Ребекка… вы ее обожаете, замечательная девушка, согласен, но она не сможет предсказывать будущее, как вы, если в ней нет таланта к этому».
«Збигнев, — сказал Стивен, — дело не в том, что понимаю я или чего не понимаете вы. Дело в том, что я хочу… Или лучше сказать…»
В это время у него зазвонил мобильник, и далекий клиент принялся умолять великого экстрасенса помочь его больной дочери, которая… Стивен начал слушать, то есть слушать не так, как все остальные люди, а по-своему: он будто ушел из реальности, улавливал космические или эфирные волны, что-то в них подсознательно анализировал, — в такие моменты говорить с ним было бессмысленно, и Збигнев отступил на шаг, чтобы своим присутствием не мешать Пейтону делать его работу.
«Помолчите, — сказал Збигнев в трубку. — Я слышу все, что надо, не мешайте, пожалуйста».