Искатель, 2008 № 01
Шрифт:
«Нет, Збигнев, — ответил Стив, ни на минуту не задумавшись, — мироздание бесконечно, в нем столько веточек-миров, знаете ли… И есть среди них такие, где, скажем, рак, уносящий у нас миллионы жизней, болезнью не является, даже наоборот: это миры, где раковые новообразования в организме означают продление жизни человека, новую молодость… Вот оттуда…»
«Ну да, — кивнул Качински. — Есть и такие миры, где люди вкалывают себе героин ради здоровья, а не ради кайфа, после которого одна дорога — на кладбище?»
«Конечно, — согласился Пейтон. — Поймите, наконец, в бесконечном разнообразии ветвей есть
Он замолчал, и взгляд его будто уплыл куда-то — должно быть, в один из миров, где Пейтон был здоровым пятидесятилетним мужчиной, и почему же он не совершил обмен, а оставался жить в своем немощном теле, помогая другим, но забывая о себе? «Врачу — исцелися сам».
Качински не задал этого вопроса — ни тогда, ни позже, но кое-что все-таки понял самостоятельно, раздумывая на досуге над словами и поступками Пейтона. Наверно, Стивен мог исцелиться таким же образом, как исцелял других. Наверно. Но тогда он утратил бы свою способность подниматься над множеством миров-веточек и выбирать нужный мир — видимо, только в этом своем теле он и мог быть, как он говорил, мультивидуумом — человеком множества миров, что бы это слово ни означало на самом деле.
Что же до Саманты (адвокат завел о ней разговор через неделю после ее счастливого возвращения, когда пресса уже не так истово обсуждала вопрос: врет девушка или действительно верит в то, что побывала в будущем?), так вот, что до Саманты, то, по словам Стивена, она умела многое, но была слишком молода, не понимала своих потенциальных возможностей, а научить этому нельзя, можно или самому набраться опыта, или…
Пейтон замолчал — как сейчас казалось адвокату, именно тогда Стивен подумал о завещании, о том, что он мог бы…
«Так что же Саманта?» — нетерпеливо спросил Качински, прерывая затянувшееся молчание.
«Что? — рассеянно переспросил Стивен. — Саманта, да… Замечательная девушка».
«Вы думаете, она действительно…»
«Конечно. Она прирожденный космопроходец».
«Космо…»
«Нет, она не может выводить ракеты на орбиту усилием мысли, — улыбнулся Стивен. — НАСА от нее никакой пользы. Но если кто-то из наших умников в Хьюстоне решит, что пора отправить корабль к звездам…»
«И что сделает Саманта?» — иронически спросил адвокат.
«Видите ли, Збигнев, есть множество ветвей, в которых люди уже достигли звезд. И множество ветвей, где для полетов к звездам созданы все предпосылки. И множество ветвей, где люди к звездам не полетели и даже не имеют такого желания… Можно выбрать. Как я исцеляю больных, это то же самое. Выбрать мир, в котором звездолет уже достиг системы звезды Лейтена, и поменять…»
«Экипаж?»
«Именно. Саманта это может».
«Чушь, — не сдержался Качински. — Где логика, Стив?
Ну, поменяла, допустим. Наши люди оказались в звездолете в системе… э-э… Лейтена, но экипаж этого звездолета не испарился, верно? Он-то где окажется? На Земле, в Хьюстоне? И люди будут помнить о том, что только что были…»
«Да, память… — задумчиво сказал Пейтон. — Это действительно тонкое место. Человек — это его память. Личность — это память и умение. Но личность в системе ветвей —
«Расскажите! — воскликнул Качински, представив, какой замечательный роман можно было бы написать — бестселлер, в этом нет никаких сомнений. — Одна такая книга сделает вас всемирно известным. Куда там Кингу, Кунцу или Роулинг!»
«Прошу вас, Збигнев, — поморщился Стив. — Мы о Саманте говорим, а не обо мне, верно? Кстати, да будет вам известно: Дин Кунц родом из Эверетта. Да-да, из этого заштатного городишка».
Ни Саманта, ни Кунц адвоката в тот момент не интересовали — он думал о книге и потому совсем не был уверен, что правильно расслышал то, что произнес Стивен в заключение разговора:
«Память этой девушки, — сказал Пейтон, но, может, на самом деле слова его звучали несколько иначе, — меняется, приспосабливаясь к реальности той ветви, в которой она живет. И потому эта девушка может стать настоящим мультивидуумом… не скоро, впрочем…»
Разве Качински понимал Пейтона хоть когда-нибудь? Слушал, да. Восхищался. Верил. Жалел. Но понимал ли?
— Удивительный закат, — тихо сказал Михаэль. Он стоял на самом краю обрыва; в овраге тихо шелестела река, и неуловимо-приятный запах поднимался снизу, будто вплетенный в вечерний воздух тонкими нитями, исчезавшими, если отступить хотя бы на шаг от зиявшего провала.
— Папина коляска обычно стояла здесь, — Ребекка показала на ровную площадку, где не росла трава, а земля выглядела сырой, хотя на самом деле была сухой — просто песок был темным и производил впечатление влажного. — Красиво, да? Если бы ты приезжал чаще, то лучше понимал бы отца и иначе отнесся бы к тому, что сегодня…
Ребекка не нашла точного слова и предпочла замолчать, предоставив брату додумать фразу до конца. Ей было немного жаль Михаэля, хотя обычно она на него злилась за его неумение (или нежелание?) противостоять матери. Как бы поступала она сама, окажись ее матерью Селия, а не Сара, Ребекка не знала, но полагала все же, что нашла бы силы оставаться собой — впрочем, ведь и такое понятие, как «быть собой», формируется родителями; тебе кажется, что ты есть то, чего хочешь сама, а на самом деле всего лишь повторяешь вбитые с детства родительские максимы, кажущиеся истиной, поскольку ничего другого ты просто не знаешь. Может, и Михаэль искренне считает себя самостоятельной личностью, не так уж часто они общались (особенно в детстве), чтобы Ребекка могла правильно ответить на этот вопрос.
— Ты же знаешь, — сказал Михаэль, отойдя от края, — что я не мог… Сначала мать делала все возможное, чтобы мы с отцом не встречались, а потом — учеба, работа…
— Твоя мать действительно считает, что отец мог на тебя дурно воздействовать? Прости, что я… меня всегда это интересовало. Папа… он был такой…
— Какой? — спросил Михаэль. Он присел на низкую деревянную скамью без спинки на краю очищенной от травы площадки. Ребекка осталась стоять, глядя в сторону уже потемневшего горизонта. Солнце опустилось быстро, будто убегая в свою подземную нору после сложной дневной работы. — Он за двадцать лет хотя бы поинтересовался, как мы с мамой живем? Он столько делал для людей, а для семьи…