Искатель, 2008 № 01
Шрифт:
— Мама, — говорил между тем Михаэль, — я люблю Ребекку, сегодня вечером я это точно понял.
— Ты сошел с ума? — громче, чем ей бы того хотелось, сказала Селия и посмотрела вверх, на спальни второго этажа, одно окно было распахнуто, кажется, это в комнате Сары, не хватало только, чтобы она услышала глупости, которые говорил Михаэль. — Ребекка твоя сестра!
— Единокровная, да, ну и что?
— Как это — ну и что? — возмутилась Селия. — Ты хочешь сказать, что Ребекка тоже…
— Не знаю, — смущенно признался Михаэль. — Мы не говорили об этом.
— И не
— Ты не понимаешь, мама, — с тоской в голосе произнес Михаэль. — Ты опять меня не понимаешь. Ты меня никогда не понимала. Когда я говорил тебе, что хочу стать музыкантом, ты говорила, что это чувство гармонии и, значит, мне суждено стать программистом… А когда я возился с кроликами, ты решила, что мое призвание — медицина. Ты всегда переиначивала мои мысли!
— Что с тобой? — спросила Селия. — Я никогда… Ты действительно так чувствовал?
— Конечно. Ты не знаешь — когда мне было шестнадцать… помнишь тот день… я не выходил из комнаты, ты думала, что у меня жар… у меня действительно был жар…
— Это когда у тебя началась пневмония? Конечно, помню.
— Жар начался потом. Не знаю… может, это была реакция организма. Я хотел повеситься.
— Что?!
— Повеситься, — повторил Михаэль. — Я чувствовал себя как в цепях, даже хуже. Человек в цепях может смотреть куда захочет, может мечтать и верить, что когда-нибудь цепи удастся сбросить и он станет свободным. А я точно знал, что мечтать мне не о чем, все будет так, как скажешь ты. Я не мог сбежать… я пробовал, и у меня не получилось.
— Ты пробовал… что? Убежать из дома?
— Да. Неважно. У меня ничего не вышло. И я понял, что выход один… Точнее — два, но второй… Второй — убить тебя.
— Михаэль!
— Я тебя ненавидел.
— Господи! Я же всегда…
— Да, ты хотела, чтобы мне было хорошо. Только меня об этом никогда не спрашивала. Я ненавидел тебя, но…
— Ты хотел убить собственную мать?
— У меня ничего бы не вышло, я бы не смог… никогда. Оставалось одно: убить себя, потому что себя я в то время ненавидел даже больше, чем тебя. Ненавидел за то, что был слабым. Таким слабым, что даже в петлю залезть не смог себя заставить.
— Михаэль, что ты говоришь!
— Веревку я перекинул через перекладину… помнишь, я на ней подтягивался, ты говорила, это полезно для развития мышц… и встал на стул… тот, что стоял у кровати…
— Господи, — бормотала Селия, — господи, почему ты не говорил мне…
— Я взял петлю в руки… и не смог. Понимаешь, я даже этого не смог сделать, потому что думал: что скажешь ты. Я думал не о том, что ты будешь несчастна, а о том, что ты будешь злиться на меня за то, что я сделал все не так, как ты говорила. В общем, я слез со стула, спрятал веревку в школьный ранец… потом я ее выбросил в мусорный бак во дворе… и в тот день у меня начался жар.
Селия потянулась к сыну, он был выше нее на голову, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать Михаэля в щеку, она хотела в лоб, но не получилось. Михаэль отпрянул, оттолкнул мать, Селия пошатнулась и, возможно, упала бы, если
— Не надо, — глухо сказал Михаэль, — не надо меня целовать. Мне двадцать пять лет, из-за твоих поцелуев я так и не стал мужчиной. Хватит. Я люблю Ребекку, и с этим ты ничего не сможешь поделать.
— Ты хочешь жениться на собственной сестре? Ты действительно сошел с ума?
— Нет… Не знаю. Я люблю ее.
— Конечно. Как брат.
— Это другое… Не могу объяснить. И еще. Когда я получу то, что оставил мне отец, то брошу эту проклятую работу и… нет, я не скажу тебе, что буду делать, а то ведь ты… Но теперь я поступлю так, как хочу я, а не так, какхо-чешь ты. С этим покончено.
— Да? — холодно произнесла Селия, отступив на шаг. — Я никогда не допускала, чтобы ты делал глупости.
— Как ты сможешь мне это запретить? — насмешливо сказал Михаэль.
Селия открыла дверь в дом и остановилась на пороге. В холле слабо горели лампы под потолком, и Михаэль видел силуэт матери, казавшийся значительно выше, чем был на самом деле. «Будто призрак», — подумал он и вздрогнул от неожиданного ощущения неотвратимости чего-то темного и страшного, что непременно наступит завтра, если он… что?
— Очень просто, — сказала Селия. — Я не подпишу бумагу. Ты не получишь ни машин, ни самолета. Не сможешь их продать.
— Ты откажешься от двух миллионов? — изумленно спросил Михаэль. — Ты откажешься от денег, о которых мечтала все годы? Только для того, чтобы не позволить мне…
— Конечно. — Призрак в дверях медленно наклонил голову, подтверждая сказанное. — Твое будущее для меня важнее всего, неужели ты этого еще не понял?
Она медленно закрыла дверь, и Михаэль остался стоять в темноте веранды. Свет в верхнем окне уже погас; луна, хотя и поднялась выше, скрылась в тяжелых облаках, пришедших с запада; Михаэлю показалось, что со стороны реки к дому медленно двигаются серые тени, похожие на привидений, размахивающих руками и раскачивающихся в такт неслышимой мелодии. «Туман», — подумал он, но не был в этом уверен. В этом доме, где жил отец, в этом саду, где он ездил по дорожкам в своей коляске, могло случиться все, и призраки из мира, с которым отец был накоротке, вполне могли явиться, чтобы почтить его память… или призвать к себе… или еще что-то могло прийти в их призрачные головы…
Вместо того чтобы открыть дверь и отгородиться от тумана каменной стеной, Михаэль неожиданно для себя подтянулся к подоконнику — кажется, это было окно библиотеки, внутри было темно, черный глаз дома рассматривал Михаэля с равнодушным любопытством, а потом он ухватился за выступ карниза, поставил ногу на выбоину, которую даже и не заметил, но ощутил интуитивно, он сейчас вообще ни о чем не думал, и то, что происходило, происходило будто не с ним, а с другим человеком, знавшим наперед то, что нельзя предугадать, используя разум. Михаэль был уверен, что не сорвется, знал, что Ребекка не спит и ждет его — она оставила открытой дверь в коридор, но закрыла окно, и он, твердо встав на довольно широкий карниз, постучал в стекло.