Искатель, 2005 №4

Камушкина Ирина

Неужели не удастся уговорить начальство решиться на арест зарвавшегося предателя? Было совершенно ясно, что Степанов — враг царя и Отечества. Надо действовать решительно.

Командир экипажа пока думал, что делать со Степановым дальше, а Валид-Хан по-прежнему по ночам изучал содержимое сейфа командира. Доносы на Степанова занимали уже две полки и даже переместились на третью. Потом какие-то исчезали, вероятно, Романовский давал им ход, зато появлялись новые. Валид-Хану приходилось тратить уже почти полночи, чтобы изучить все.

Автобус подошел к конечной остановке — Посьетской.

Андрюша вышел последним. Остановился в задумчивости.

Подъехала «Тойота», опустилось стекло, раздался голос водителя:

— Не подскажешь, как ловчее к вокзалу проскочить?

Андрюша начал объяснять, водитель ничего не понимал, потом вышел из машины, стал тоже размахивать руками. В машине сидели еще двое парней. Уже раздражаясь тупости приезжих, Попов повторил объяснения, и в этот момент водитель «Тойоты» очень сильно и резко ударил его кулаком в челюсть. Андрюша как куль свалился на колени. Сильные руки подхватили его, подтащили к машине и стали запихивать его туда головой вперед.

Попов пришел в сознание и судорожно уцепился за стенки кузова.

«Дожили с этим капитализмом, — пронеслось у него в голове. — Центр города. Приличному человеку из дома выйти нельзя».

И в этот момент раздался выстрел. Хватка запихивающих рук мгновенно ослабла, Попов выбросил себя из машины и упал на тротуар. Выстрелы гремели со всех сторон, и Попов по-пластунски пополз за машину, а потом поднялся и побежал за угол здания агентства «Аэрофлота».

Любопытство взяло верх, и уже из-за угла он посмотрел на злополучную «Тойоту». Такое он видел только в кино. Двое парней из маленьких автоматов палили длинными очередями по «Тойоте». Все стекла в машине были уже раскрошены, она осела на бок. Вряд ли в машине оставался кто-то живой. Попов не стал досматривать окончания сцены, побежал к зданию флотской прокуратуры.

У входа в прокуратуру он остановился, перевел дух, потом решительно вошел. Поднявшись на третий этаж, он пошел сразу к кабинету своего давнего друга, ныне помощника прокурора флота майора юстиции Олега Коню-шевского.

К радости Андрюши, Олег был на месте. Он сидел в своем кабинете, заваленном всевозможными папками, уставившись близорукими глазами в монитор компьютера.

Чувство настоящего счастья охватило Андрюшу. Он был не один в страшном мире, рядом был нормальный разумный человек, представляющий Власть и Право, которому можно было рассказать о своих страшных, нелепых приключениях.

— Сидишь! — закричал Попов прямо с порога. — А у тебя под окнами перестрелка!

— Да что ты? — удивился Конюшевский. — Что-то я слышал, думал, показалось. Я же дежурю. Надо меры принять.

Он вышел в коридор и громко позвал дневального. Когда матрос к нему подбежал, Конюшевский приказал ему закрыть на засов входную дверь в прокуратуру, стоять там, подозрительных и злодеев не пускать. После этого он вернулся в кабинет и сказал:

— Дожили…

— Центр города. Пальба из автоматов. Приличному человеку выйти нельзя. Довели демократы страну, — продолжил его мысль Андрюша. — А ты что, больше никаких мер принимать не будешь?

— А что, в перестрелке принимали участие представители министерства обороны? Мы вроде как данной категорией человечества занимаемся. Пусть милиция разбирается. А ты чего такой грязный? Упал, что ли?

Андрюша оглядел свой

костюм. Он запачкался, но нигде не порвался. Это была первая приятная новость за сегодняшний день. Попов взял щетку и отправился в туалет. Война войной, а одежда должна быть опрятной.

Он снова появился в кабинете Конюшевского уже более или менее чистый и хотел сразу же рассказать о том, что с ним произошло, но решил, что такое построение беседы не интеллигентно и начинать ее надо по-другому. Они поговорили о детях, о получке, о придурочных демократах и перестройщиках, о преступности и о женщинах.

— Иду я в форме по площади Борцов Революции. — рассказывает Конюшевский, — там манифестация какая-то. Хватает меня за рукав женщина с безумными глазами и кричит: «Мы вам наших детей не отдадим!» Бред какой! С нашим уровнем денежного содержания мне своего ребенка прокормить непросто, она мне еще о каких-то своих детях рассказывает. Я говорю, очень хорошо, мне же лучше, корабли привяжем, я в каюте сяду и буду спокойно книги читать, телевизор смотреть и за получкой ходить. А в море пусть американцы правят. Она, о чем говорю, не понимает, следующий лозунг выдвигает: «Вам только Родиной торговать легко!» Ничего себе! Легко! Телевизор старый не продашь, а тут Родина! Набегаешься, пока продашь. Да и потом, кто нас к той торговле допустит, это те, кто за красной стеной, больше забавляются. Плюнул я, да и прекратил политическую дискуссию.

Попов воспринял эту историю без юмора:

— А я верю в наше будущее, верю в демократию и народ. Конечно, мы должны пройти какие-то испытания…

И тут он вспомнил о своих испытаниях сегодняшнего дня:

— Я чего пришел…

И рассказал Конюшевскому обо всем, что случилось с ним сегодня. Олег слушал внимательно, а когда Андрюша закончил свой рассказ вдруг сказал:

— Ты прямо Колобок!

— Чего? — не понял Попов.

— Я от дедушки ушел, я от прочих ушел… Чем там у Колобка с лисой кончается, мы помним.

— Мне больше нравится аналогия с Мухамедом Али.

— При чем тут Мухамед Али?

— Бой в Киншасе с Форменом. Али десять раундов висел на канатах, а потом парой затрещин Формена завалил.

— Ну-ну. Нашему бы теляти волков съесть. А что там в тетради?

Попов пожал плечами:

— Тетрадь как тетрадь. Старая. Дом в Верхней Деревне ломали, там и нашел.

— Странно. Если такая суета, там должно быть что-то очень важное. Что там написано?

— Да белиберда всякая. Дневник какого-то штабс-капитана, служившего на острове в царские времена, скорее всего после русско-японской войны. Служба, пьянки, дружба, любовь. На досуге пытаюсь читать. Почерк хороший, но бумага старая, и «яти» достают. Иные места очень интересные. По этим материалам я повесть и написал. Я же тебе ее давал читать! Прочитал?

— Прочитал. Кому-то еще давал читать?

— Ноткину давал…

— Я не про повесть, я про тетрадь. Кто-то кроме тебя читал, кому-то рассказывал?

— Ой, да многим… Читать никому не давал, о тетрадке рассказывал.

— Любой документ может вызвать такую суету, только если он содержит очень важный компромат или ключ к очень большим деньгам. Первое отвергаю сразу, второе вполне вероятно.

— Ерунда. Я ее всю прочел. Абсолютно ничего.

— Потом дашь и мне почитать. Люблю старинные документы читать.