Искатель, 2005 №3

Родионов Станислав Васильевич

— Нонка, лезь на него, как в американском кино, а я с него брюки стащу!

Ее груди неожиданно провисли мокрыми тряпками, словно потекли на плоский серый живот; соски не розовели, а белели, как свежее сало. Нонка медленно стянула трусики, перешагнула их и коленями примкнула к его груди. Рыжеватый и какой-то щипаный лобок оказался на уровне его глаз. У Геннадия перехватило дух от страха: свиные соски, щипаный лобок… Это от СПИДа?

— Перестаньте, — громко сказал он и добавил уже шепотом: — Картина под обоями.

6

С

возрастом трудностей прибывает. Разных, в том числе психологических. Например, лица молодых коллег скучнеют, когда я рассказываю о расследовании прошлых уголовных дел. Им все это кажется устаревшей чепухой, не достойной внимания. Мои молодые коллеги поклоняются современности: то, что прошло, — то устарело. Подходят к жизни, как к телевизору новой модели.

Да, киллеров и компьютеров не было. Но жизнь-то не от достижений техники, а от людских взаимоотношений. В мире мало что меняется, потому что не меняется человек.

Прокурор района, которому я частенько перечу, отправляя меня на место происшествия, улыбнулся значительно: «Вы таких дел не расследовали».

Взрыв в развлекательном центре «Бум-Бараш», в котором были накручены все современные забавы. Дискотека, бары, рок-музыка, бильярд, подиум, казино, ресторан, боулинг… В этом боулинге один шар и взорвался, разворотив зал и ранив человек десять. Цель покушения выяснилась довольно скоро — конкуренция.

Я понял значительность улыбки прокурора: мол, раньше боулингов не было и шары не взрывались. Но пятнадцать лет назад я вел дело — да не одно такое, — когда конкурент швырнул в кооперативный ларек бутылку с зажигательной смесью. В чем же отличие? Вместо модного шара для боулинга бутылка из-под водки? Психология преступлений едина до зеркальности.

Весь день я писал протокол осмотра и допрашивал людей. От менеджеров и администраторов, от директоров и со-директоров, от барменов и секьюрити у меня отяжелел затылок — вся усталость скопилась в нем. Я отказался от милицейской машины и побрел домой пешком, чтобы затылочная тяжесть распределилась по всему телу. Чашку бы кофе…

Название улицы показалось знакомым. Ну да, по визитке художника. Вот и его дом, номер которого — сто — легко запомнился. Зайти? Чашку кофе…

Мастерскую искать не пришлось — она занимала всю часть полуподвала. Я позвонил…

Художник молчаливо уставился на меня неузнающим взглядом. Оно и понятно: после случайной встречи на выставке прошел почти месяц.

— Анатолий Захарович…

— A-а, юрист. Сейчас вспомню: Сергей Георгиевич. Прошу.

Мастерская оказалась просторной до бесконечности и сумбурной, как сюрреалистическое нагромождение. Проще говоря, художественно оформленная свалка. Мольберты, кисти, холсты… Начатые рисунки, неоконченные картины, какие-то намалевки… Рамы, гипсовые маски, бутыль с уайт-спиритом… Художник водил меня, как экскурсовод по музею.

— Сергей Георгиевич, знаете, почему

есть художники?

— Ну, искусство…

— Человек видит красоту. Например, рябину с красными гроздьями, облитую солнцем. Хочет запечатлеть. Но ведь дерево с собой не унесешь.

— Фотографию.

— Плоско и бесчувственно. Только живопись!

Мы прошли, вероятно, жилой отсек. Две узкие тахты, покрытые махровыми попонками. Над одной, видимо над мужской, картина раскоряченной дамы почти без лица; лицо и верно ни к чему, поскольку главным были ослепительные колени, бедра, и таинственный мрак меж ними. Над женской тахтой висела небольшая акварелька — ромашки на длинных стеблях, похожие на голенастых девочек-подростков. Из-под тахты выглядывали, как два котенка, тапочки с меховой опушкой, а в изголовье лежала дамская сумочка.

Мы оказались в небольшой комнатке-отсеке, посреди которой стоял полированный широченный пень. Не иначе как от баобаба. Кофейник, чашки, бокалы, бутылка коньяка.

— Сергей Георгиевич, не откажетесь преломить хлеб? В смысле, по рюмочке?

Я не отказался, потому что одолевала усталость. Отпив половину, похвалил:

— Отменный коньяк.

— Французский.

— Наверное, дорогой? — бестактно спросил я.

— Могу себе позволить. Я художник модный.

— Анатолий Захарович, модный и талантливый — синонимы?

— Отнюдь. Сейчас полно мальчишей, продающих свои творения иностранцам по триста долларов. Десятками картин, поштучно.

— Наверное, стать современным Ван-Гогом трудно?

— А я бы и не хотел. За свою жизнь продать единственную картину за четыреста франков… Да и то, когда находился в сумасшедшем доме.

— Но в 1987 году на аукционе «Сотбис» его картину «Ирисы» продали за пятьдесят миллионов долларов.

— А какой смысл быть знаменитым после смерти?

— Анатолий Захарович, вашу мысль легко довести до абсурда.

— Я и доведу: поскольку человек смертен, то ничего на земле не имеет смысла.

Художник был одет иначе, чем в музее. Ничего красного. Какая-то серая поддевка, подпоясанная шнурком, и штаны неохватно-свободного размера. Борода лежит причесанно на груди, как волосяная лопата. А красное-то есть: шнурок на поддевке и коньячный оттенок глаз.

Он налил по второй порции:

— Сергей Георгиевич, хочу выпить за вас.

— Ну почему за меня?..

— За человека, который чувствует искусство.

— Как это определили?

— Вас поразил портрет Моны Лизы, моей, разумеется.

— Да, работа бесподобная.

— Знаете, одной даме от этого портрета стало плохо.

— Допускаю, страдания женщины переданы почти сверхъестественно.

Мы выпили. Я хотел согнать усталость, но она, усталость, похоже, объединилась с коньяком и двинулась к затылку с новой силой, поторапливая меня. Я же хотел глянуть на женщину…

— Анатолий Захарович, а где оригинал?

— Какой оригинал?