Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— Который лох.
Геннадий знал, что лох еще похуже чайника. Неужели он похож на лоха? Любопытство не позволило обидеться.
— Зачем бегаешь поперек движения?
— Ты мент?
— Я учусь в Академии художеств.
— И кем же станешь?
— Искусство ведом. Так почему же рискуешь жизнью?
Цвет ее глаз было не разглядеть: узкие, словно только что прорезаны острым ножичком. Но в лице ничего восточного, кроме загара. Вероятно, она размышляла, отвечать ли на вопрос. Но из-за узких глаз Геннадию
— Не поймешь, — решила она.
— Я во всех художественных измах разбираюсь, а твои гонки не пойму.
— Хорошо. У тебя адреналин есть?
— Где? Дома?
— В крови.
— Как у всех…
— А мне мало, как у всех. Жить-то скучно.
Видимо, его лицо отразило непонимание связи бега по улице, скуки и адреналина. И жить не скучно, а грустно, особенно после смерти бабушки. Геннадий хотел объяснить ей разницу между скукой и грустью, но она попросила:
— Еще чашку кофе не принесешь?
Пока он ходил, прорезалась догадка:
— Тебе не хватает острых ощущений?
— Да, я — экстремалка.
— Но ведь есть экстремальные виды спорта…
— А чем хуже увернуться от колес? Убежать от гаишника? Скрыться от разъяренных водителей?
Геннадий еще не уловил, нравится ли ему эта девушка, но было очевидно, что она личность необыкновенная. Он таких не встречал. На курсе больше спесивых жеманниц и каких-то подобных, как те самые классические треугольники. Вопрос вырвался сам собой:
— Как тебя звать?
— Нонна. А ты?
— Геннадий. Работаешь, учишься?
— Преподаю в школе физкультуру.
Ну конечно. Крепко сбитая фигурка, зоркий взгляд, четкий голос, въевшийся загар, спортивные брюки… Уворачиваться от машин могла только преподавательница физкультуры.
— Какой тут гадкий кофе, — сказала Нонна.
— А ты кофеманка?
— Само собой. Кофе способствует выделению адреналина.
— А ты пила кофе по-берберски?
— Что за кофе?
— С чесноком и медом.
— Экстрем!
— А кофе по-бедуински? С красным и черным перцем?
— Круто.
У Геннадия в голове сформировалась мысль. Не сформировалась, а промелькнула торопливым Экстремом, правда, успев зацепиться. Часто ли встречаются оригинальные люди? Можно жизнь прожить среди одного и того же, среди одних и тех же. А что его ждет вечером? Сериальные боевики, которые можно переключать с одного на другой и не замечать разницы. И он спросил:
— Нонна, хочешь этого кофе?
— Здесь натурального-то нет, тем более экзотики.
— У меня дома, живу рядом…
— Приглашаешь в гости?
— Именно.
— Сегодня не могу, тренировка.
— Тогда завтра.
Геннадий на салфетке черкнул номер телефона. Нонна взяла ее удивленно и неуверенно: видимо, такой экстрем ей был в новинку.
4
Удивляюсь
Я возвращался из морга. Вообще-то следователь прокуратуры на вскрытии присутствовать должен, но мы этой процедуры избегаем. Сегодня меня вытащил молодой судмедэксперт на не понятый им случай: пулевое отверстие в верхней части груди и такое же отверстие в нижней части спины никак не соединялись траекторией полета пули. Судмедэксперт даже заподозрил второй выстрел в спину. Он еще плохо знал отличие входного пулевого отверстия от выходного. Вскрытие все объяснило.
Вскрытие… Жизнь человека кончается не болезнью и не пулей; мне кажется, что даже и не смертью — вскрытием она кончается. Я шел и, наверное, от меня плохо пахло прозекторской: медицинскими препаратами, чем-то сладковатым и человеческой плотью. Запах выветрится, а чем снять запечатленную в мозгу картинку?
Хотя бы вот этим… Картинная галерея. Пять часов вечера: домой рано, в прокуратуру поздно. Я купил билет и вошел в просторный и светлый зал.
Покой и прохлада. Батальные сцены, портреты, ню, абстракции, натюрморты… В живописи я не разбираюсь. Мне без разницы, реалист ли художник, импрессионист ли — душу бы грело. Мне ввек не понять «Черного квадрата» Малевича, но я не могу оторваться от «Вазы с сиренью» Эдуарда Мане…
Посреди зала как-то странно замерла пожилая женщина, в позе человека, потерявшего деньги. Я подошел:
— Вам плохо?
— Но ведь не может быть…
— Что?
— Музей реставрировал все картины. Или это сплошные копии?
— Нет, разумеется.
— Раньше на портретах дамы были разновозрастные, а теперь все молоденькие.
— Давно музей не посещали?
— Лет двадцать.
Я усмехнулся горьковато — время. И не стал огорчать старушку объяснением, что в молодости женщины на портретах казались ей в возрасте, а теперь, когда сама постарела, эти же дамы выглядят молодыми. Портреты не старятся.
Зал ню меня не заинтересовал. Вот портреты… Человеческие лица влекли профессионально. На допросах я спрашивал, думал, слушал… Но, главным образом, изучал лицо, которое говорило не меньше слов. Я даже завел пухлый блокнот под названием «Лицо — зеркало души». Нет, не глаза, которые, по-моему, ничего не выражают. Бандиты смело глядят в прорези своих масок, не боясь опознания по глазам. Да, глаза говорят, но в сочетании с бровями-щеками-губами. Впрочем, где-то я прочел, что Лев Толстой описал восемьдесят пять оттенков выражения глаз.