Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— Как понять ваш вопрос?
— Что же тут непонятного? — удивился Леденцов. — Кто первый увидел эту пустоту?
— Никто.
— А вот как понять ваш ответ? От кого вы узнали о краже?
В стеклах ее очков плясали какие-то цветные шарики, словно перескочившие с ближайшей картины. Чего она не понимает? Испугалась? Но ведь еще не допрос.
— Видите ли, картина уже неделю здесь не висела.
— А где она висела?
— Лежала в реставрации.
Майора раздражали люди, которые выдают информацию мелкими порциями, словно крошат хлеб.
— Дело в том, что раму картины кто-то повредил. Испачкал чем-то синим и въевшимся. Пришлось отправить в реставрационную мастерскую.
— А там кто первый обнаружил пропажу?
— Я.
— А почему вы нервничаете?
— Как же… Картина больше недели пролежала без дела. Не найти специалиста.
Нервозность свидетеля частенько ставила в тупик. Поди догадайся, чего он волнуется — человека убил или утюг не выключил? Директора, видимо, беспокоили административные упущения. Но майора дергало иное:
— Расскажите подробнее.
— Я пришла в мастерскую первая. Картины на столе не было.
Кажется, появилось место происшествия, годное для осмотра и работы криминалиста. Майор оживился:
— В каком состоянии была дверь?
— Замок без всяких повреждений.
— Полагаете, вор подобрал ключи?
По лицу директрисы майор понял, что эту версию она не разделяет. А какую? Ключи были не у одного человека?
— Днем в мастерскую свободный доступ.
— Как понимать «свободный доступ»?
— Не закрываем на замок. Реставраторы работают.
Нанятые женщины и студенты убирают помещения, вытирают пыль…
— Их много?
— Да, надо глянуть в списки.
Ночью мастерская на замке, а музей на сигнализации и под вневедомственной охраной. Нет места происшествия, нет отпечатков пальцев, потому что картину унесли днем. Небольшая, без рамы. Скорее, кто-то из посещавших реставрационную.
Приехали опера из антикварного отдела ГУВД. Директриса спросила:
— Картину найдете?
— Зря вы придумали реставрацию, — высказался майор.
— Рама же измазана…
— А без рамы.
— Не понимаю…
— Рамы слишком пышные, в золоте. Отвлекает внимание от живописи.
12
Меня числят в старомодных не из-за возраста. Я, к примеру, не люблю карьеристов. Нынче же карьеризм в почете. Теперь учат не трудиться, не работать, не быть счастливым от любимого дела, а учат делать карьеру. Я мог бы порассказать о поломанных жизнях ради очередной ступеньки на бесконечной лестнице материально-административного успеха. Да, я бы мог порассказать о кровавых преступлениях ради карьеры…
Все это секундно промелькнуло в голове, стоило услышать в трубке голос прокурора. В нем была далекая просительная нотка, несвойственная ему:
— Сергей Георгиевич, звонили из центральной прокуратуры, интересовались вами.
— С какой стати? — удивился я.
— Спрашивали
— Здоровье неважно.
— Что такое?
— Душа болит.
— Что-нибудь дома?
— В стране, Юрий Александрович. Преступность растет, а мы не боремся.
Он не возразил, но его раздражение струилось по проводам. Прокурор считал, что преступность мы успешно одолеваем. Голос его изменился, став официальным:
— Сергей Георгиевич, из Музея украдено полотно Кандинского. Вы знаете, что с кадрами напряженка. А здесь нужен опытный следователь.
— Юрий Александрович, — поспешил я перебить. — У меня свои дела в сейфе не помещаются…
— Ваше имя назвал прокурор города, — поспешил и он пресечь мои возражения. — ГУВД, антикварный отдел, следственное управление помогут.
И прокурор отключился. Он мог бы черкнуть резолюцию и передать дело через секретаря. Но ведь я бы пришел разбираться: например, преступление не нашей подследственности… Опять-таки о карьеризме. Прокурор заинтересован, чтобы следователь взялся за расследование с огоньком. Тем более за дело, которое на контроле у прокурора города. Тут есть где себя показать. Но Юрий Александрович не знал, чем пре-льстить следователя, то есть меня, который не раз отказывался от перехода в центральный аппарат и от должности прокурора района. Меня интересовали не громкие дела, а психологически сложные.
Дверь моего кабинета открылась с той силой, с которой ее распахивали оперативники, вводя задержанного. Но вошла женщина в черной куртке и с черной сумкой на плече. Волосы и глаза были, естественно, черные. Сумка удивляла — кожаный чемодан на ремне. Что в ней — пишущая машинка? Мое неприветливое лицо даму не остановило:
— Сергей Георгиевич, пришла за советами.
— Их много?
Она достала блокнот, чтобы посчитать:
— Можно выразиться, что вина преступника была доказана только на девяносто процентов?
— Нельзя.
— Почему?
— Значит, вообще не доказана.
— А можно сказать, что расследование уголовного дела похоже на охоту за зверем?
— Можно.
— Да, это образно.
— Можно, но не нужно.
Обозреватель криминального еженедельника Антонина Борисовна была для меня символом чего-то среднестатистического. Среднего возраста, среднего роста и, по-моему, средних способностей. Она усмехнулась обидчиво:
— Сергей Георгиевич, вы не любите журналистов.
— Не люблю журналистов сюсюкающих.
— Имеете в виду мою последнюю статью?
— Именно. Преступник отбыл наказание… И вы захлебываетесь от жалости к нему в заботах. Мол, обиженный. А ведь он перед людьми виноват.
— Но интервью же с ним удалось?
— Антонина Борисовна, извините, я за это интервью из еженедельника вас бы уволил.
Она, привыкшая к почтению — как же, четвертая власть, — обидчиво умолкла. Кроме законодательной, исполнительной, судебной и СМИ, есть и пятая — мафиозная.
— Сергей Георгиевич, что же вам не понравилось в интервью?