Искатель, 2005 №3
Шрифт:
Ноги остановились сами. У портрета женщины… Их много, портретов женщин, но что в этом? Подпись. «Мона Лиза». Нет, дело не в названии картины…
Над бровями две угловатые морщины. В уголках глаз «гусиные лапки», а в уголках рта морщины, направленные вниз. Горькая складка у рта… Нависшие веки делали глаза усталыми. Или женщина плакала?
— Да она в маске, — вырвалось у меня.
— С чего вы взяли? — буркнул стоявший рядом мужчина с бородой.
— Психомоторика измеряется долями секунды. Значит, женщина находилась
— Профессиональная натурщица.
— У нее ведь дрожат губы…
— А вы присмотритесь к глазам.
— Что «глаза»? — присмотрелся я.
— Серые. Люди с таким цветом глаз решительны, но беспомощны.
Мои знания о глазах пополнились. Только как этот бородач разглядел беспомощность в сером цвете? Бородач решил просветить меня дальше:
— Сеченов утверждал, что любая психическая деятельность выражается в мышечном движении.
— Я не согласен.
— С Сеченовым?
— Мысль — это психическая деятельность? А интуиция? Разве они мышцами фиксируются?
— А что вы скажете о художнике?
— Оригинальный талант.
Бородач протянул руку с силой, точно хотел воткнуть ее в меня:
— Анатолий Захарович.
— Сергей Георгиевич, — представился и я на каком-то автомате.
— Моя картина.
— Ах, вы художник…
Мой взгляд с картины перескочил на творца. Среднего возраста и среднего роста. Впрочем, ничего среднего в нем не было. Художник сам походил на человека, только что сошедшего с картины, на которой горело закатное солнце. Красная рубашка-поло, летние брюки цвета «бордовый металлик»… Борода пышная, прямоугольная. Прическа, видимо, копировала бороду: тоже прямоугольная, только как бы поставлена на попа. Не знаю почему, но светлые волосы бороды и прически чуть заметно розовели. От рубашки?
— Сергей Георгиевич, хочу угостить вас кофе.
— А где он?
— Через зал есть маленький буфетик.
Я согласился из-за профессиональной и врожденной любознательности. Уж слишком приелись люди, отштампованные модой. Коли встретился интересный человек… Но похоже, что Анатолий Захарович тоже был в моде, только мне непонятной.
Буфет представлял угол зала со стойкой и тремя столиками. Приняв от моего нового знакомого чашку с кофе, я не удержался от неделикатного вопроса:
— Анатолий Захарович, а что вас, так сказать, побудило пригласить меня?
— Увидел неподдельный интерес к искусству.
Я не стал поправлять, что меня больше интересует умение при помощи краски дать лицо и, главное, психологию человека. Вот как ему удалось выразить муки женщины — при помощи краски?
— Анатолий Захарович, а почему Мона Лиза?
— Потому что Елизавета Монина.
— Реальная женщина?
— Моя постоянная натурщица.
— Интересно бы на нее глянуть…
— Вы, случаем, не журналист? — похоже, насторожился он.
— Юрист.
— Э-э, уголовный или гражданский?
—
— Значит, адвокат.
Уточнять было ни к чему. Да и кофе мы допили. Он достал из нагрудного карманчика и протянул мне визитку, краткую, как справка. «Уманский Анатолий Захарович, художник». И адрес.
— Это моя мастерская. Надеюсь на визит.
— Спасибо, непременно загляну.
Я понимал его интерес ко мне: поэты любят читать свои стихи, артисты рассказывать истории, художники показывать картины. Тем более я поразился его женским портретом.
— Сергей Георгиевич, я познакомлю вас с Лизеттой.
— Какой Лизеттой?
— Моной Лизой.
Он улыбнулся широко: его крупные зубы показались мне розоватыми. От рубашки. Но и в светло-карих глазах что-то розовело. Светло-карие с розовым — цвет коньяка. Человек с коньячным цветом глаз? Впрочем, коньячком от него слегка попахивало — от глаз.
— Анатолий Захарович, говорят, что ярко-красный цвет вызывает дискомфорт и агрессию. В природе красного цвета почти нет.
— Да, только кровь.
5
На следующий день Нонна позвонила ранним утречком и очень удивилась, что Геннадий отказался идти на пляж. А он не мог, готовился к ее приходу: протер стеллажи с книгами, вымыл накопленную посуду, смахнул пыль со своего письменного стола… Около трех начал продумывать ритуал приема гостьи: на газетке, по-студенчески, не хотелось.
Бабушка была кофеманкой, поэтому Геннадий в этом напитке знал толк. Смешав зерна арабики и робусты, он обжарил их и смолол. И квартиру заполонил крепко-дразнящий запах — настой Востока; Геннадию даже почудились раскаленные пески барханов. Это еще не сварил…
После пляжа и купанья Нонна наверняка захочет есть. Он не знал, что идет к кофе. Не супом же угощать? Коробочка с шестью пирожными стояла в холодильнике — все разные, на выбор. Геннадий открыл баночку крабов еще из бабушкиных запасов и нарезал сыр…
Десять минут пятого в дверь позвонили. Щелкнув замком, он попятился, потому что в переднюю шагнуло виденье. Никакой широкоплечей экстремалки… Туника, брошенная на девичью фигуру, не достигала колен и едва прикрывала нежно-могучие бедра; не достигала, потому что вздымалась полуоткрытой нежно-могучей грудью. Ее челка дрожала от крепкой улыбки.
— Ух, какая хоромина, — удивилась она квартире.
— Бабушкина, вернее, дедушкина.
— А кто был дедушка?
— Искусствовед мирового класса.
— Что он делал?
— Определял подлинность картин.
Нонна ходила по квартире, разглядывая на стенах акварели. Достав из серванта чашки старинного фарфора, Геннадий пошел на кухню варить кофе. Он спешил, спотыкаясь и обжигая пальцы…
За стол Нонна села грациозно, как птица на ветку:
— Гена, значит ты по происхождению буржуй?