Искатель, 2005 №3

Родионов Станислав Васильевич

В лице художника краски прибыло, но, похоже, красный цвет он любил. Бордовый жилет и розовеющая от него борода… На полу бутыль со светло-коричневой жидкостью: когда я менял ракурс, она тоже розовела. Какой-то лак или коньячок?

— Анатолий Захарович, но ваша Мона висит в музее…

— Всего одна картина.

— Кстати, где же ваша модель?

— Что вы имеете в виду?

— Натурщицу.

— Ах, Лизетту…

Художник порывисто налил себе коньяку и также порывисто выпил. Затем долго оглаживал бороду, словно

хотел придать ей правильное, более вертикальное направление. Этой заминки я не понимал.

— Сергей Георгиевич, Лиз отлучилась.

— Надолго?

— Мне неизвестно.

— Как?..

— Смылась она.

Брошено как можно беззаботнее. То ли сказалась моя профессия, то ли въедливый я от природы, то ли его борода дрогнула, но мой вопрос прозвучал излишне строго:

— Смылась — куда?

— Куда смываются женщины?

— Ну, к родственникам, домой…

— Здесь ее дом.

— Анатолий Захарович, вы намекаете на любовника?

— Вернется.

Я огляделся. Краски, рамы, холсты… Какие-то рулоны… Один стол завален каталогами музеев и галереей Европы… А где признаки дома? Чайник, кастрюли, банки с крупой…

— Анатолий Захарович, дамский плащ висит… Ее?

— Да.

— Тапки под тахтой…

— Ее.

— У нее были две дамские сумочки?

— Почему… Одна.

— Вон та, которая на стеллажике…

— Да, ее.

— Сбежала без сумочки?

— Лиза сумасбродна.

Следователь не то чтобы всех подозревает, но он видит мелочи, другими не замечаемые; для многих событий следователь допускает иное развитие, поскольку привык мыслить версиями. Тут версий могло быть с десяток, поскольку я не знал характера Лизетты, да и жизни художника не знал. Мне просто захотелось ему помочь.

— Сергей Георгиевич, а чего вы так запали на мою натурщицу?

— Еще в музее вам сказал, что меня поразил ее мученический взгляд.

— Это не ее взгляд, а мой талант.

— Вот и хотелось бы сравнить.

Я ведь пришел сюда за информацией: что за картина про Садко и подводного царя, могли быть к ней эскизы и Репин не японец ли? Глаза художника красновато блеснули.

— Если через неделю не явится, приму меры.

— Какие?

— Вы же юрист… Где найти частного детектива?

— Анатолий Захарович, моя помощь не устроит?

— Вы же не частный детектив.

— Нет, я следователь прокуратуры.

11

У майора был жизненно полезный принцип: если можно двигаться, двигайся. Поэтому меж окном и сейфом угрюмо тяжелела двухпудовая гиря, дожидаясь, пока ее двинут. То есть выжмут. Майор хватал ее, стоило кабинету опустеть, но оперативники в нем толпились постоянно.

О принципах: в юности их было много, но с годами они тускнели и выходили из употребления, как поношенные костюмы. Гирю жал множество раз, а теперь вроде бы надоело; раньше утренний душ

принимал ледяной, а теперь слегка подпускал воды горячей; раньше перед работой съедал миску каши, а теперь тарелочку…

Сработала внутренняя связь. Угрюмо-приказной голос сообщил:

— Леденцов, из музея звонили…

Майор не отозвался, потому что дел по его линии в музее быть не должно. В голосе звонившего угрюмости прибыло:

— Чего молчишь?

— Товарищ полковник, неужели в музее труп?

— Картину украли.

— Я же курирую убойную группу…

— Леденцов, врубись. Общероссийский музей, картина известная всему миру, стоимостью в миллионы долларов… И я пошлю на происшествие рядового опера?

— А двенадцатый отдел ГУВД, антикварный?

— Само собой. Но территория-то наша.

— Еду, товарищ полковник.

Картины и антиквариат стали дороже валюты. Чаще воруют у частных коллекционеров, но стали покушаться и на музеи. Не так давно похитили две картины Василия Перова. Майор не помнил, нашли их или еще нет: занимался двенадцатый отдел ГУВД и прокуратура города.

В музеях Леденцова прежде всего удивляли не картины и скульптуры, а тишина. Есть же места в городе, где люди работают спокойно… В кабинете директора музея стояли цветы и пахло кофе.

— Покажите, где висела картина.

Директор, изящная женщина в прямоугольных очках, повела майора в зал, как она сказала, русского авангарда. Пока шли, она горестно поделилась:

— У нас почти двести тысяч единиц хранения.

Майор понял: мол, не уследишь. И он поддакнул:

— Две единицы хранения и то не уберегут.

— Где? — удивилась она.

— Частники. Три года назад у пенсионера увели картину «Провинция» Кустодиева, «Девочка в саду» Борисова-Мусатова и что-то Коровина. Ущерб под четырнадцать миллионов.

Зал русского авангарда показался Леденцову веселым и даже легкомысленным. Не то что суровые лица и темные краски полотен прошлых веков.

Прогал от украденной картины в глаза не бросался — кусок пустой стены. Если бы не деревянная рейка да свисавший шнурок. И майор спросил:

— Картина небольшая?

— По-моему, семьдесят на девяносто.

— Кто автор?

— «Натюрморт» Кандинского, 1918 год. Музей приобрел ее у бывшего ученика Филонова. Правда, наш атрибутор говорит, что авторство предположительное.

— Значит, картина дешевая?

— Что вы! Не один миллион долларов по ценам зарубежных аукционов. Справку я составлю.

Следователь Рябинин говорит: место преступления, что распахнутая книга — только надо уметь читать. На блестком полу ни соринки, на стене ни царапины… Что тут делать эксперту-криминалисту? Искать отпечатки пальцев на витом шнурке? Под силу ли криминалистике обнаружить их без четкой поверхности? И майор задал стандартный вопрос:

— Кто первый обнаружил пропажу?