Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— Нонна, что ты любишь?
— Все крутое, — усмехнулась она, понимая, что я затеваю душещипательную беседу.
— А именно?
— Крепкие напитки, дорогие сигареты, громкую музыку, острые приправы…
— Ну, а мужчин? — грубо задел я тонкую струну. — Любишь крутых?
— Не угадали. Мужчин люблю молчаливых, рукастых, пахнущих сигаретами и бензином…
Отвечала она неохотно и с затаенной усмешкой, которую я старался не замечать. Ради сохранения контакта, необходимого для допроса:
— Нонна, если не тайна, влюблялась?
—
— И чем кончилось?
— Турнула паренька.
— Почему же?
— Из-за имени, его звали Аденоид.
— Так. А вторая любовь?
— Тоже под зад коленом.
— И тоже из-за имени?
— Ага. Выдавал себя за скинхеда, а сам торговал в ларьке секонд-хэнд, поношенным барахлом.
Она вдруг глубоко вздохнула, словно ей предстоял подводный нырок. Глаза блеснули… Да они никак зеленые? Не хочет ли она резануть меня двумя узкими лучами надвое? Я притих, ожидая выходки.
— Следователь, хватит дрожать, как хрен на терке! Хочешь развести лабуду про любовь, труд, совесть и честность? Давай по делу.
Как в план мой заглянула. Да, хотел лабуду. Ее слова, вернее, окрик, вонзился в сознание каким-то электрическим разрядом, который помог глянуть на мою работу пристальнее и мгновенно увидеть то, что до сих пор проступало в общих смазанных чертах. Именно, лабуда. Я, следователь прокуратуры, есть слуга закона и государства. Но государство и общество не только меня не поддерживают, а идут против меня. Я говорю преступнику, что воровать грех, — государство же общенародную собственность и недра отдало в частные руки безвозмездно, тем и воровать не потребовалось; я призываю к полезному труду — государство учит наживаться на всяких играх, банках, процентах; я убеждаю не пить алкоголь — реклама назойливо зовет бежать за пивом; я говорю о любви — СМИ о сексе и презервативах; я о духовности — телесериалы и дамские романы дурманят примитивностью…
Не лабуда ли?
— Так. Расскажи о хищении картины художника Филонова у студента. Признаешь?
— Нет. Сделала для Захарыча и по его наводке.
— А СПИДом пугала студента?
— Пугал и силу применял Дохлый. СПИДа у меня нет.
— Так, подмена эскизов Репина у пенсионерки, когда выдала себя за работника японского консульства?
— Захарыч придумал.
— Так, а продать нетрезвую девицу кавказцам тоже он придумал?
— Нет, Дохлый.
— Так, кража из музея «Натюрморта» Кандинского?..
— Из реставрационной увела по просьбе Захарыча.
Сказал, что вернем, и вернули.
— Уже копию?
— Меня это не колышет.
— А кто кислотой картину в музее облил?
— Дохлый.
Ее тактика была очевидна: все валить на Дохлого и на художника.
Я не сомневался, что и Анатолий Захарович вину по всем кровавым эпизодам переложит на Дохлого. Удобно, человека нет.
— Ну, а история с объявлением о замужестве
— Захарыч с Дохлым. Я только была на вокзале.
— Так, а убийство бывшего друга Мониной, мужчины в желтых подтяжках… ты, конечно, ни при чем?
— Не отпираюсь, присутствовала. А душил и палец рубил Дохлый.
— И, само собой, к покушению на жизнь Елизаветы Мониной отношения ты не имела?
— Лепить горбатого не буду… Я вела машину. Натурщица сидела рядом со мной, Дохлый сзади. Он ее по голове и шандарахнул.
— Подробнее. Куда ехали, зачем, почему шандарахнул?
— Захарыч дал свою машину и приказал Дохлому.
— Убить?
— Поезжайте, говорит, за грибами, но возвращайтесь без нее. Понимай как хочешь.
— За что ее убивать? — вырвалось у меня не по-следственному.
— Захарыч говорил, что она много знает и трепется.
Звонил телефон, а я не шевелился — прерывать допрос хуже, чем прерывать обед. Когда и Нонка стала поглядывать на аппарат, готовый подскочить от нетерпения, трубку я взял. Голос, высокий до визгливости, почти вызвал звон в моем ухе.
— Следователь Рябинин! Куда вы дели Елизавету Монину?
— Анатолий Захарович, приезжайте.
— Зачем?
— За Мониной.
38
Нонка виду не подала, что слышала разговор. Будто ее не касалось. Скулы крепки, губы сжаты, взгляд недрогнут… Она даже не моргала — или в узких глазах я не смог рассмотреть? Физически здоровая, энергичная, не дура, волевая… И на что все это употреблено?
— Нонна, ты что же — преступницей себя не считаешь? Мошенничество, кражи, убийства — и ты ни при чем?
— Частично виновата. Как там у вас называется… Участие, соучастие…
— Нонна, меня другое удивляет. Милиция тебя задерживала не раз, ты привлекалась, сидела в камерах… И не страшно?
— А женщине срок давать нельзя.
— Почему же?
— Ей тяжелее, чем мужику. Она слабее, стареет по-быстрому, замуж потом не выйти, упускает детородное время.
— Этого легко избежать: вести честный образ жизни.
Мне казалось, что весь наш разговор ей хочется прервать каким-то вопросом. Я это замечал по губам, плотность которых иногда слабела, размыкаясь на краешке, как створка раковины. Хотела спросить или сделать заявление? Скорее всего, потребовать адвоката.
Осторожно вошел Леденцов и сел в сторонке. Его в протокол я уже внес, потому что все участники допроса должны быть обозначены. Похоже, его приход Нонке придал уверенности. Она спросила:
— А сколько время?
— Зачем оно тебе? — удивился я, потому что время теперь для нее пошло другое, безразмерное.
— У меня встреча.
— С Анатолием Захаровичем?
— Хватит, отвстречалась.
— Тогда с кем?
— С ЗАГСОМ.
— Замуж собралась?
— Ага, в три часа должна расписаться.