Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— Сергей Георгиевич, Елизавета Монина вернулась.
— Где… она?
— Дома, в моей мастерской.
35
Часто удивляюсь: как мне удалось столько лет проработать следователем? При моем-то характере — при моей обидчивости, мнительности и ранимости? Следователь должен уметь сбрасывать неприятности одним движением бровей, потому что проколов на дню больше, чем горошин в стручке.
Я сидел понуро. Где и в чем я дал маху? Работал, как и положено, по выбранной версии. Но ведь любая версия — это упущенные
Я считал, что художник организовал два убийства — Мониной и ее бывшего сожителя, человека в желтых подтяжках. Сделал это руками Нонки и Дохлого. Если Монина жива, то версия пошатнулась. Да и подозрение насчет отравления жены ослабло. Мотивы у художника были веские — боялся разоблачения, — но достаточные ли для столь тяжкого преступления, как убийство?
Вот работенка у меня: человек нашелся, жив, а я как в воду опущенный… Видите ли, моя версия не сработала.
Леденцов и Палладьев вошли в кабинет шумно, будто на улице маршировали и никак не могли остановиться. Я их остановил, предложив сесть. Майор улыбнулся самодовольно и разложил передо мной дактилоскопические таблицы. Я принялся изучать заключение эксперта. Оперативники выжидали, разумеется, с самодовольными выражениями лиц.
— О! — вырвалось у меня, если и не самодовольно, то довольно. — На картине, на первом слое краски, отпечаток пальца Анатолия Захаровича.
Если с убийствами еще надо думать, то от хищения картины ему не отвертеться. Впрочем, какое убийство, если Монина вернулась. Мою беспокойную мысль Леденцов засек:
— Теперь отыскать бы труп Мониной…
— Зачем же труп, когда можно живую.
— Живую… что? — не понял майор.
— Отыскать.
— Где?
— Я покажу.
Оперативники переглянулись. Видимо, хотели спросить, но я поднялся, потому что машина отдела уголовного розыска стояла под окном.
…Звонок я надавил почему-то с опаской. Дверь открыла девушка, которая сообщила сразу и коротко:
— Анатолия Захаровича нет.
— А где он?
— Ушел по делам.
— Пригласила бы, — посоветовал майор, оттесняя ее и как бы впуская нас.
— А вы кто? — вполголоса спросила она.
— Мы из милиции, — в полный голос рыкнул Леденцов.
В передней возникла молчаливая заминка. Три пары мужских глаз въедливо изучали девицу. Она не выдержала:
— В чем дело?
— А вы кто? — спросил я.
— Натурщица.
— Имя?
— Елизавета Монина.
— Ваши документы.
Она сходила в соседнюю комнату и принесла паспорт. Елизавета Монина… Ни подделки, ни подчисток. И Леденцов проверил. Впрочем, откуда взяться подделкам и подчисткам, если в лес она его не брала? Здесь лежал, в мастерской.
Я смотрел на девушку и в моем сознании шел сложный химический — или фотографический? — процесс. Портрет Мониной, который видел в музее, я примерял на лицо этой, живой, Мониной. Она? Конечно она. Те же брови — только нет над ними двух угловатых бороздок; те же серые глаза — только в их уголках пропали «гусиные лапки»; те же очертания губ — только разгладились морщинки в уголках рта; те же нависающие веки — только не придавали усталости… Она?
Я глянул на
— Ну?
— Это студентка из театрального института. Я докладывал: художник ее долго искал, а в буфете института вручил пачку денег.
— Так, подставная фигура, — сурово заключил Леденцов.
— Что же вы молчите? — упрекнул я девицу.
— Собирайся, милая. Поедешь с нами, — не дождался ее слов майор.
— Куда… поедем?
— Ясно, куда — в милицию.
Девушка сделала шаг назад, потом второй… Палладьев же сделал шаг вперед, заподозрив умысел к побегу. Но ее ноги наткнулись на стул, подкосились — она села и заплакала.
Мы, трое мужиков, запереминались — рыдала девчонка лет восемнадцати. Я положил руку на ее плечо:
— Пока еще ничего страшного не произошло.
— Я дура…
— Успокойся. Анатолий Захарович решил выдать тебя за Монину?
— Нет.
— А что же?
— Сыграть роль натурщицы Мониной. Пару дней.
— Где сыграть?
— Здесь, в мастерской, и везде…
— За деньги?
— Нет, обещал устроить на съемки фильма.
Видимо, она не знала, что играет роль убитой. Какая будущая актриса не будет согласна перевоплотиться? Да еще у художника, да еще за обещание кинороли?
— Кончай плакать, — велел я. — Сейчас поедем в прокуратуру. Там все расскажешь, я запишу.
— А потом?
— Пойдешь домой.
— Тут у меня одежда, сумка…
— Забери.
Она принялась сновать по мастерской. Мы ждали. Майор удивился вслух:
— Наивность. Неужели художник надеялся на очевидную туфту?
— Если бы Монина погибла, то на какое-то время подстава удалась, — мудро решил Палладьев.
— Братцы, гейшу и Дохлого-Сухого пора брать, — заключил я.
36
Пора брать… Звучит как взять конфетку из вазы. Следователь прокуратуры делает это просто: вызывает повесткой и в кабинете арестовывает. Но не таких, как Нонка с Дохлым. Их сперва надо отыскать.
Майор размышлял…
По месту прописки они, разумеется, не жили. Нонка числилась в общежитии какого-то строительного лицея, где ее никто не видел и ничего о ней не знал. Дохлый ночевал, главным образом, у любовниц, которых у него было немерено, и Нонку водил с собой.
Их пути оперативники прослеживали. Но теперь ситуация изменилась: нужна была конкретика. Где брать, когда, как, какими силами?.. Про силы майор думал не зря. Вроде бы, пустяк — девчонка да наркоман. Но девчонка умела завалить мужика, а у Дохлого имелось оружие. Пистолет, и нож-выкидуха, и, может быть, что-то еще. Главное, эта парочка была готова на все, почувствовав, что уголовный розыск взялся за дело.
Уже два дня опера метались по городу. Трудность была в том, что не хватало сотрудников. Следовало нагрянуть одновременно во все адреса и ни в коем случае не посещать их в порядке очередности. Поэтому информация бежала впереди оперативников: любовницы Дохлого предупреждали его по телефону, что, мол, были менты, ищут тебя.