Искатель, 2005 №3
Шрифт:
Где их берут молодые люди? А ведь есть такие, которые ходят в подобные заведения почти ежедневно.
Впрочем, больше удивляло другое… Как же эти ребята потом учатся или работают? После ночного рейва и пива? Как слушают хорошую музыку, смотрят интересные спектакли, посещают музеи и читают умные книги? Или они обходятся футбольными матчами, дамскими детективами и кинопорнухой?
Мое сознание, ожидавшее очередного молодого рейвера, как-то не сразу переключилось на вошедшего, поскольку он был в годах, кряжист и с прямоугольной
— Анатолий Захарович? — удивился я.
— Как таковой, — подтвердил художник.
— Что вас привело?
— Хочу сообщить, что каждый вечер я принимаю три грамма амитала натрия, чтобы отключиться.
— Это вредно и опасно.
— Принимаю из-за вас, из-за той напраслины, которую вы мне шьете.
В моей голове бежала череда версий. Зачем он пришел? Сообщить какой-нибудь факт? Почувствовал опасность? Угрожать? Сделать чистосердечное признание? Разведать? Похоже, пришел нападать.
— Господин Рябинин, вы вообще не имеете права расследовать это дело.
— Почему же?
— Не разбираетесь в живописи. Вы гуашь от сангины не отличите, мольберт перепутаете со стиральной доской, натурщица для вас всего лишь баба…
— Анатолий Захарович, у меня есть эксперты, которые установили то, что вы подделывали…
Он не дал мне кончить фразу, возмущенно дернувшись торсом. Борода задрожала, глаза блеснули медным отсветом, красное лицо стало мокрым, словно кровь просочилась сквозь кожу. Я слегка отпрянул, хотя нас разделял стол.
— Рябинин, лезешь туда, где ни ухом, ни рылом? Великие художники делали копии своих картин, которые не отличить от подлинников. Подделки имеют право на жизнь. Во время второй мировой войны на рынках Осло появились поддельные картины Гейнсборо, Курбе и Тернера — писали местные безработные художники. Вы знаете, что есть сомнения в подлинности Моны Лизы: не моей, а той, настоящей? Музеи мира набиты подделками…
Его дыхание прервалось — от злобы. Но злость вонзилась и в меня. Наглость преступника особенно цинична. Захотелось его остановить резко и грубо. Не криком же? Ведь не допрос, хотя ему пора предъявлять обвинение и допрашивать в качестве обвиняемого.
— Анатолий Захарович, за что вы убили жену? — все-таки не выдержал я.
— Ха-ха!
— Нечего ответить?
— Она скончалась от желудочной инфекции.
— Ее отравили.
— Ваша очередная безумная версия?
— Анатолий Захарович, вы, наверное, не знаете, что многие яды сохраняются в теле очень долго?
— Где, где возьмете ее тело?
— Проведу эксгумацию.
— А я не дам согласия, ясно?
Выкапывать тело умершего человека нельзя без разрешения родственников. Умершего. А погибшего в результате уголовного преступления? Не за этим ли и пришел: пугнуть меня и расследование притормозить? Он вообще вел себя для убийцы нетипично. Например, почему…
— Анатолий Захарович, Елизавета Монина
— Писать ню я вообще не люблю. Обнаженное дамское тело возбуждает.
— Анатолий Захарович, а не потому ли, что Монина не была натурщицей?
— Иннокентий трепанулся? — почти беззлобно заключил художник.
Если Иннокентий трепанулся, то я сегодня разболтался. Точнее, пробалтывался. Выходило, что не я получал от него информацию, а он от меня. В допросе это допустимо, когда одни сведения как бы меняешь на другие. Тут на что выменял?
— Анатолий Захарович, так кто же Елизавета Монина?
— Какое это имеет значение, когда ее нет.
— Почему же вы о ней не беспокоитесь, не ищете?
— Искать ваша обязанность.
Наша. Но я повидал мужей, убивших своих жен. Они были нервны, суетливы и суперэмоциональны. Переживали свое горе уж слишком нарочито, и бывало, что им верили. Один супруг, задушивший жену, две недели с горя не ел — тошнило от вида пищи. Правда, имитация горя получалась тогда, когда убивали своими руками. По моей версии, бойфренда Мониной и ее саму художник загубил при помощи Нонки со товарищем. Поэтому он оставался спокоен. Ну, коли пошло в открытую, я рубанул:
— Парня в желтых подтяжках грохнули из ревности. А Монину-то за что?
Художник не взорвался, чего я ожидал, а выжал улыбку почти снисходительную:
— Рябинин, не боитесь попасть впросак, как тот следователь, который вел дело Ореста Кипренского?
— Художника позапрошлого века?
— Именно. Его тоже обвинили в убийстве натурщицы. Кипренский вынужден был покинуть Италию и вернуться на родину. Но клевета его преследовала и в России.
— А Кипренский не убивал?
— Убил его слуга Анжело.
К разговору я охладел — не из-за Кипренского. Из-за бессмысленности этой непроцессуальной встречи. Я не уличал, не приводил доказательств и, главное, не вел протокола. Поэтому спросил вроде бы о другом и как бы отстраняясь от его визита:
— Анатолий Захарович, не понимаю… Художник не без таланта, известный, все есть — и замешан в криминале. Вам денег не хватало?
— Денег всегда не хватает, — обронил он.
— Мне всегда казалось, что для человека искусства деньги не главное.
— Деньги — это право.
— Право блистать в ресторанах, на презентациях, в компаниях?
— В том числе.
Он встал и отошел к двери. Мне показалось, что там, у порога, его борода взметнулась дыбом. Голосом, тоже взметнувшимся, он изрек:
— Сергей Георгиевич, такого непрофессионализма я от вас не ожидал.
Если бы он меня обругал, даже бы обматерил, я бы лишь отмахнулся. Но упрек в профессиональном упущении всегда задевает. Поэтому спросил я с раздражением:
— Что еще выдумали?