Искатель, 2005 №1
Шрифт:
И оба мы правы.
Что такое правда? Разве не правда, что эти картины писал я? Разве не правда, что это те самые картины, что были написаны семь лет назад? И разве не правда, что они стали другими, хотя в них — я уверен — не изменился ни один атом? Кристина, скажите, вы сами утверждали это сутки назад — это другие картины?
— Плесните мне коньяку, — сказала Кристина. — Спасибо. Вы хотите сказать, Христиан, что в одном из ваших миров вы действительно пришли к Альберту, заставили его выпить
— Тиль, — проговорил Ритвелд, подняв рюмку с коньяком и разглядывая ее на свет, — вас мой рассказ ни в чем не убедил, верно?
— Что такое правда? — задумчиво сказал Манн, чувствуя, как возникшая недавно пульсирующая боль в левом виске становится сильнее и мешает соображать. Хотя о чем нужно соображать, если все было понятно еще час назад и рассказ художника не мог ни на йоту изменить его основанное на реальных уликах и фактах мнение? — Правда не зависит от нашего состояния, от нашего мнения, от нашего желания. Правда объективна.
— Объективна истина, — сказал Ритвелд, — а правда у каждого своя. Для вас правда в том, что Альберт был убит. Для меня правда в том, что я не был у Альберта, но все равно был и дал ему лекарство, которое вызвало приступ. Это правда. Истины здесь нет вовсе. Истина возможна в каком-то одном мире, поскольку в нем не перепутаны причины и следствия. А когда смешиваются события и явления из разных миров, истины быть не может. И тогда каждый остается при своей правде.
Манн покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Все гораздо проще. Дайте мне пленку с записью голоса шантажиста, и полицейские эксперты сравнят ее с вашей записью и записью голоса Койпера…
— У меня нет этой пленки, — вздохнул Ритвелд, — я ее уничтожил.
— Почему?
— Вы не понимаете? Она была связующим звеном между мирами. Я не хотел. Я хотел остаться здесь.
— Вы уничтожили важную улику, — недовольным голосом сказал Манн. — И сейчас я не знаю — была эта запись или вы все выдумали. Как и историю с меняющимися картинами.
— Выдумал? — с недоумением проговорил Ритвелд. — Вы мне не верите? Зачем мне лгать?
— Вы верите себе, Христиан. Я знаю множество людей, которые верят в собственные фантазии. А есть факты. Койпер умер от обширного инфаркта — это подтверждено результатами вскрытия. Он не мог быть отравлен — если и была коробочка с лекарством, я ее потерял.
— А рассказ Питера…
— Так же, как ваш, Христиан. Он хотел показать, что был в тот вечер не в себе, хотел отвлечь внимание от разговора. Возможно, он решил, что чем нелепее рассказ, тем меньше я или полиция будем придавать значение его словам.
— Значит…
— Вы хотите, чтобы я дал вам письменный отчет о своей работе? — деловито спросил Манн. — Не забудьте, одна из этих картин — моя. Не сама картина, понятно, а ее стоимость.
— Я это помню, — медленно сказал Ритвелд, глядя на Манна так, будто перед ним сидел не детектив, которому художник поручил расследование
— Что? — спросил Манн.
— Если я не продам картины?
— Значит, я останусь без гонорара, — Манн пожал плечами. — Но вы их продадите. Я уверен. Вы не станете держать их у себя, потому что не захотите медленно, но верно сходить с ума. Если каждый день видеть, как на мертвых холстах меняется изображение…
— Да, — пробормотал Ритвелд, — вы правы. Я должен их…
Он замолчал, налил себе полную рюмку коньяка и выпил одним глотком.
— Христиан, — осуждающе сказала Кристина, — не надо бы вам пить так много.
— Криста, — сказал Ритвелд, бессмысленно улыбаясь — похоже было, что он уже потерял над собой контроль, — мне сейчас сказали, что я никого не убивал. Разве это не повод напиться? И ради Бога, ребята, оставьте меня, хорошо? Я хочу побыть один.
Кристина и Тиль посмотрели друг на друга и поняли, что им действительно лучше оказаться в другом месте. Совсем в другом. Может, в том, что изображено было на третьей картине Ритвелда — той, где солнце прицепилось к шпилю какого-то здания в каком-то районе какого-то города, только похожего на Амстердам, а на самом деле совершенно другого, и в этом городе можно было забыть обо всем, можно было остаться вдвоем даже в самой шумной толпе, потому что это был город личностей, и толпа, если бы им довелось ее встретить, была бы группой личностей, и личностями были дома, и шпиль, и облака в небе, и заходящее солнце, и уж, конечно, они сами — двое, пожелавшие быть друг с другом.
— Позвоните мне утром, — сказал художнику Манн, взял Кристину под руку и пошел к двери, не оборачиваясь.
— Да-да, — рассеянно проговорил Ритвелд.
Кристина молчала, пока они спускались по узкой крутой лестнице, холл был пуст, и улица была пуста, даже фонари горели через один, и, выйдя из дома, Кристина высвободила свой локоть из крепких пальцев Манна и сказала твердым, не терпящим возражений голосом:
— А теперь, дорогой Тиль, хватит играть. Вы пощадили Христиана. Почему?
Манн повел шеей, говорить ему не хотелось. Ему хотелось стоять молча, а лучше всего — оказаться в одном из тех миров, что описывал Ритвелд, и там встретить эту женщину, там она будет другой, и там он сможет сказать ей не то, что должен, а то, что хочет. Хорошо быть человеком с воображением, можно уйти в любой из тобой созданных миров, и никто там тебя не достанет, особенно если еще и накачать себя коньяком, что, мол, спросу с пьяного…
— Потому, Кристина, — сказал Манн, — что убийцу Альберта я, конечно, нашел. Нет никакой мистики. Нет никаких потусторонних миров. Просто человеческие отношения. А это такая простая и такая бесконечно сложная материя, что без однозначных улик невозможно… А улики все уничтожены. Нет их — ни одной. Понимаете?