Искатель, 2005 №1

Буянов Николай Анатольевич

— Нет, конечно, — согласился Ритвелд. — Зачем мне убивать Альберта?

— Чтобы он молчал о вашей афере, — пожал плечами Манн. — Вы решили, что он — шантажист, платить не собирались…

— Тогда я должен был убить еще и Питера, верно? Он тоже знал. И Кристину. Та тоже знала, верно? Альберт сделал глупость, рассказав тебе, но ты знала, и я знал, что ты знала, — я это понял, увидев, как ты вела себя на выставке. Значит, и Кристину я должен был убить, дорогой Тиль?

— Вы сказали: «Значит, это был я».

— А вы решили, что это признание. Да, я понял, что это был я. Другой. И я вот о чем думаю: если облить эти картины бензином, у меня есть канистра, должно хватить… Облить и поджечь,

и чтобы все сгорело, как тогда в типографии. Дотла. Тогда Альберт окажется живой? Должен оказаться. А мы все — мы будем помнить, что происходило, или память наша тоже изменится, и вы, дорогой Тиль, перестанете понимать, что вас сюда привело, а я напрочь забуду о том, что просил вас расследовать убийство, — действительно, как я смогу это помнить, если Альберт не умрет… или лучше сказать — не умер…

— Пожалуйста, — прервал Манн быструю и бессвязную речь Ритвелда. — Я понимаю, что вы хотите мне внушить. Это не убедит ни Мейдена, ни, тем более, суд. Это не убедит никого, даже Кристину, посмотрите, как она на вас смотрит — будто увидела привидение.

— Вы понимаете? — взмахнул руками художник. — Вы? Тиль, вы замечательный сыщик, вы дали ответы на все занимавшие меня вопросы. Но понять вы не смогли ничего. Извините. И я не хочу, чтобы вы понимали. Точка. Вы получите свой гонорар, когда я продам картины. А доказать, что именно я убил Альберта, вы не можете. И Мейден не сможет. У вас есть коробочка с ядом? Есть что-то, кроме рассказа Кейсера, а он наверняка не пойдет к Мейдену, он еще не сошел с ума, чтобы рассказывать в полиции историю, в которую никто не поверит. Что у вас есть против меня? Ничего. Верно, Кристина?

— Наш контракт не завершен, — упрямо проговорил Манн. — Были два вопроса. Первый — кто убил Койпера. Ответ — вы. Второй — кто вас шантажировал? На этот вопрос я пока не получил ответа.

— Получили, Тиль. Это тоже был я, успокойтесь.

— Звонили сами себе? — усмехнулся Манн.

— В некотором роде.

— Послушайте, Христиан, — сказал Манн. — Вы убили Койпера и признались в этом. Конечно, есть противоречия, но я с ними разберусь, будьте уверены. И не нужно мне вашего гонорара, неизвестно еще, насколько он велик.

— Доброе имя дороже, — кивнул Ритвелд.

— Вам смешно? Но для меня действительно…

— Послушайте, вы оба, — голосом, напряженным до такой степени, что, казалось, сейчас сорвется на крик, сказала Кристина. — Хватит паясничать. Тиль, вы ничего не поняли в том, что сами обнаружили. Христиан, начните с начала — я хочу знать, я имею право, вы согласны?

— Да, — серьезно сказал Ритвелд. — Вы имеете право знать. Проблема в том, что такое знание. Что такое истина. Я с самого начала знал все. Но я знал, что то, что я знаю, — вовсе не то, что захотят знать остальные. Полиция, к примеру. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил провести расследование. Я готов был принять любой ваш вердикт, но был убежден, что истину в моем понимании вы не раскроете. Так и произошло. В вашей версии множество прорех, но вы в ней убеждены, потому что глаза у вас направлены вовне, а нужно, чтобы они смотрели внутрь, в глубину. Впрочем, в ваших способностях я убедился — в конце концов, вы сведете концы с концами, отыщете если не факты, то их заменители, такие, чтобы можно было сложить мозаику исключительно из тех элементов, которые представляются вам ясными, доказанными и однозначными. На самом деле все не так, но это вас не будет беспокоить, потому что в любой картине главное — ее завершенность с точки зрения создателя, то есть вас.

— Не я дописываю картину, — пробормотал Манн, — а полицейское следствие и суд.

— Суд! — воскликнул Ритвелд, взмахнув руками. — Ваш суд оценивает вашу истину. А мою истину оценивает

суд толпы. Оба суда уверены в своей оценке. Оба опираются на законы. Первый — на уголовное право. Второй — на законы художественного восприятия, такие же объективные, как закон Ома или Тициуса-Боде.

— Пожалуйста, — устало проговорил Манн. — Я не хочу спорить о вещах, в которых мало понимаю. Вы сами согласились: я сделал то, что вы просили. Нашел убийцу. Вы признались. Это, конечно, не доказательство. Доказательством может стать коробочка с ядом, на которой были бы ваши отпечатки. И знаете, что я вам скажу? Она где-то здесь. Вы могли, конечно, выбросить коробочку в окно, когда выходили готовить кофе, но, скорее всего, не сделали этого, потому что предполагали, что коробочка еще может вам пригодиться. Мало ли что… К тому же она такая маленькая, и спрятать ее легко. Тем более что полиция, надо полагать, не станет подозревать именно вас, потому что не знает о подмене картин. Мне вы рассказали — зачем, кстати?

— Я хотел знать, — твердо сказал Ритвелд. — Я хотел знать, к какому выводу придет человек, имеющий полную информацию о происходившем. Полную. Я ничего от вас не скрывал…

— Кроме коробочки, — вставил Манн.

— Господи, далась вам эта коробочка! — воскликнул Ритвелд. — Вы уверены, что она была на самом деле?

Манн промолчал.

— Вы доложите обо всем полиции? — деловито осведомился Ритвелд.

— О чем? — спросил Манн.

— О ваших выводах.

— Меня наняли вы. Перед вами я отчитался. Могу прислать письменный доклад.

— И послать в полицию копию. Вы так и сделаете?

— Я обязан, — сказал Манн.

— Вы не работаете в полиции, — напомнил художник.

— Я обещал Мейдену сообщать обо всех найденных мной уликах и сведениях.

— Вот странно, — сказал Ритвелд, глядя в пространство. — И вы, и я пришли к одному и тому же выводу. И вы, и я живем в одном мире, видим и слышим одно и то же. Но понять друг друга не в состоянии. Вы говорите: Альберта убил я. Я тоже это знаю. Но я знаю также, что я, сидящий сейчас перед вами, Альберта не убивал и убить не мог. Я знаю, что произошло на самом деле, но вы мне не поверите, если я расскажу. Вы тоже составили себе картину преступления, и я знаю, что она неверна. Как абстрактное полотно, написанное талантливым художником, изобразившим собственный внутренний мир. И он, и зритель на вернисаже видят один холст, одни линии, одни цвета — и в то же время ничего общего. В живописи это считается достоинством. В криминалистике — нет.

— Пожалуйста, Христиан, — сказала Кристина. — Я хочу выпить. Коньяк и немного кофе, хорошо?

— Вы хотели сказать: кофе и немного коньяка, верно? — улыбнулся Ритвелд. — Вы позволите, Тиль? Пойдете со мной на кухню или побудете здесь?

— Идите, — пожал плечами Манн. — Я бы тоже от кофе не отказался. Две ложки и без сахара.

Художник взял поднос с пустыми чашками, оставил на столике бутылку коньяка и пошел к двери.

— А когда вы вернетесь, — сказала ему вслед Кристина, — то расскажете все с самого начала.

Ритвелд не ответил.

— Простите меня, Кристина, — сказал Манн, когда художник вышел. — Конечно, я не думал, что вы убили Койпера…

— Спасибо, — сухо сказала девушка.

— Я хотел спровоцировать Христиана на признание…

— И вы его получили, — перебила Кристина. — Теперь вы точно знаете, что Альберта убил он?

— Есть мотив, есть возможность. Не совпадают кое-какие детали — соседи-инвалиды, например, не слышали стука двери, кто-то передвигал тяжелый шкаф… Но ведь они могли ошибиться, верно? Нет решающего доказательства, все улики косвенные, хороший адвокат сделает из обвинения фикцию, и суд присяжных Христиана оправдает, понимаете?