Искатель, 2004 № 12
Шрифт:
И мы ушли тихо, по-английски.
На следующий день я сидела в кабинете и бодро стучала по клавишам, несмотря на продолжавшуюся жару. Ночью все мои опасения по поводу символической кастрации рассеялись, поэтому утром я ехала на работу в довольном расположении духа.
В дверь постучали.
— Можно?
— Входите.
В комнату вплыла Карни. На ней было надето уже другое платье, не такое декольтированное, как вчера, но браслеты и перстни были на месте. Наверняка она чувствовала себя голой без них.
— Привет! Как ты узнала,
— Ты же сама сказала, что у тебя контора на Соколова. Вот я и пришла. У меня к тебе дело.
— Слушаю.
— Вот, смотри.
Карни порылась в сумочке и достала длинный конверт. Я развернула его, и мне бросился в глаза странный герб — белый лев с раздвоенным хвостом стоял на задних лапах и держал в передних голубую звезду Давида. На двух языках, английском и чешском, было написано: «Общество потомков бен-Бецалеля».
— Что это?
— Понятия не имею. Пришло три дня назад по почте, на имя мужа, а я ни английского, ни чешского не знаю.
— А что говорит муж?
— Муж умер месяц назад. Я позавчера отметила тридцать дней.
— Соболезную. Хорошо, давай я прочитаю и попробую перевести.
На каком-то странном, архаичном английском было написано: «Глубокоуважаемый пан Йозеф Маркс. Невзирая на наши недавние разногласия, имеем честь пригласить Вас на Пражское бьеннале, посвященное священной формуле создателя Голема, а буде на то Ваше желание — принять в оном участие, выступив с докладом. К сожалению, Вы так и не дали нам ответа по поводу продажи Вами пакета документов, о котором мы не раз имели с Вами беседу, поэтому Общество надеется, что на этот раз Вы более снисходительно отнесетесь к нашему предложению. С уважением, Изидор Кон, председатель».
Далее в приложенном листке были сведения о том, когда состоится бьеннале, время и место заседаний секций и групп и тому подобная информация. До начала мероприятия оставалась неделя.
Все это я перевела на иврит и вернула письмо Карни.
— Что ты сказала, они хотят купить?
— Какой-то пакет документов. Тут так говорится.
Посетительница задумалась. Я тем временем, выразительно кашлянув, вернулась к своей работе. Так продолжалось несколько минут: она молчала, лишь позвякивая браслетами, я печатала очередной нотариальный документ. Честно говоря, меня уже начало раздражать ее присутствие.
Карни достала сигарету и зажигалку.
— Извини, но здесь не курят.
— Когда у тебя перерыв? — спросила она.
— Через полчаса.
— Можешь закрыть контору сейчас?
— Могу, — неохотно согласилась я. — Только письмо допечатаю.
— Хорошо. Жду тебя внизу, у меня красный «Шевроле». Поедем посидим где-нибудь, а то я проголодалась. Я приглашаю.
За рулем красного «Шевроле» сидел Ашер. Мы поздоровались, я уселась на заднее сиденье, где уже лежал его «Кодак», и через десять минут (у нас в городе все близко) мы оказались на набережной, в небольшом марокканском ресторанчике «Марина». Почему у марокканского заведения русское название? Просто «Мариной» здесь называют не женщин, а причал для яхт.
В ресторане Карни тут же закурила и заказала всем гусиную печенку, жареные трубочки
— Ешь, ешь, — сказала Карни. — Я в этот ресторанчик с детства хожу, нигде так вкусно не готовят печенку.
Она была права: печенка таяла во рту, я не успевала ее укусить.
— Все свежее, оставшееся мясо вечером выкидывают, а утром готовят из только что забитого.
Отложив в сторону вилку, я посмотрела Карни в глаза:
— Все было очень вкусно, но, может быть, ты расскажешь, зачем ты меня сюда пригласила?
Ашер поднялся и со словами «Пройдусь немного, яхты сфотографирую, здесь свет хороший» вышел из ресторана. Мы остались вдвоем.
Карни набрала полную грудь дыма, выдохнула его в потолок и произнесла:
— Я предлагаю тебе поехать со мной и Ашером в Прагу.
— Зачем?
— Переводчицей. Я же не знаю ни английского, ни чешского, только французский и иврит. А эти языки там не в ходу. А ты рассказывала, что была на практике в Карлсбаде.
Надо же, запомнила…
— Но я не знаю чешский так, как иврит или русский, — возразила я.
— Неважно, я слышала, что чешский похож на русский, этого достаточно. А то где я найду в течение недели человека, который знает в совершенстве все те языки, которые мне нужны?
— Знаешь что, Карни, прежде чем я дам или не дам согласие на поездку, я должна четко знать, в чем будут заключаться мои обязанности. Иначе ты просто тратишь время.
— Хорошо, — вздохнула она. — Это долгая история, но придется ее рассказать.
Рассказ вдовы Маркс оказался сбивчивым и зиял хронологическими несоответствиями, на которые мы обе постарались не обращать внимания. Она родилась в Хайфе, в бараках, которые построили для переселенцев из Марокко. Условия жизни в этом «бидонвилле» были такими ужасными, что в год ее рождения произошла демонстрация жителей района Вади Салиб. Людям не нравилось, что их считают третьим сортом за темный цвет кожи и восточное происхождение. Они не могли забыть, как их силой везли и сбрасывали с грузовиков, селили в заброшенных местах и кормили шницелями из куриных обрезков с пюре. Да-да, именно шницелями. Ведь они привыкли к совсем другой пище, и от картошки у них случалось несварение желудка.
Демонстрацию жестоко подавили, а ее лидера Давида Бен-Хороша полицейские скрутили и отправили в тюрьму.
В бараках еды не хватало. Ее раздавали по талонам: каждый день к школе приезжал грузовик и привозил надоевшее готовое расфасованное пюре и шницель. Но дети не хотели ашкеназской еды. Им нужен был марокканский кус-кус, который готовили их бабушки из манной крупы и оливкового масла, а учительницы-польки не обращали внимания на детские гримасы и заставляли есть.
Ходившие по баракам медсестры находили у детей вшей и опрыскивали всю семью. Потом долго в комнате стоял густой химический запах.