Искатель, 2004 № 12
Шрифт:
— Валерия, посмотри адрес и вызови такси. После такого обеда у меня сил нет идти пешком, — приказала Карни. Нет, ее тон мне нравится все меньше и меньше!
— Улица Доудова на Вышеграде, — посмотрела я в карту. — Дом «У трех наперстков».
— А номера дома нет? — спросил Ашер.
— Это и есть номер. По старинной традиции здесь так называют дома: «У чаши», «У двух кошек», «У голубого кита» и так далее. Очень симпатично выглядит.
— Ладно, посмотрим, что это за наперстки. Надеюсь, нас не обманут.
К началу заседания мы опоздали на
В центре комнаты уже стояла дама в буклях и рассказывала историю, изредка заглядывая в толстую тетрадь.
К нам подбежал коротенький толстенький человечек, приложил палец к губам и усадил на ближайшие стулья. Карни недовольно заерзала, чувствуя недостаток внимания к своей персоне. Кто же мог предположить, что чехи пунктуальны?
— Что она говорит? — свистящим шепотом спросила Карни.
— Сейчас соображу, — ответила я, с трудом понимая чешскую речь.
Тем временем дама в кудельках рассказывала о иезуитском монахе Иржи Камеле, нашедшем в Восточной Азии необыкновенный вечнозеленый кустарник и назвавшем его камелией. Потом это название попало на обложку книги Дюма-сына и оказало влияние на творчество писателя. В общем, болгарский слон — лучший друг советского слона, в данном случае: чешский — французского. Но перевести так я не могла, Карни все равно бы не поняла — навряд ли она смотрела «Травиату». Поэтому я буркнула «ничего существенного» и принялась ждать окончания лекции.
Объявили перерыв.
Человечек подбежал к нам и представился по-чешски:
— Изидор Кон, председатель общества, к вашим услугам, пани и пан.
— Очень приятно, — ответила я по-чешски. — Если пан не возражает, я перейду на русский.
Пока что мне трудно было говорить, ведь я не практиковалась в чешском полтора десятка лет.
— Пожалуйста, уважаемая пани, — ответил он мне по-русски. — Но мы не ждали гостей из России. Вы не ошиблись случаем?
— Мы не из России, мы из Израиля. Позвольте представить: вдова Йозефа Маркса, пани Карни Марксова, и фотокорреспондент пан Горелик. А я переводчица, Валерия Вишневскова. Кажется, так произносятся на чешском наши фамилии.
— Полька? — осведомился пан Кон.
— Нет, еврейка польских кровей.
Карни схватила меня за руку.
— Валерия, он спрашивал о пакете, который хочет купить? — громко прошептала она.
— Нет пока еще, я только вас представила.
— Что так долго?
— Это Европа, Карни, здесь нужен этикет.
— Этикет-шметикет, — пробурчала она, щелкая замком своей лягушачьей сумки. — Не люблю ашкеназов, одни сплошные реверансы.
Пан председатель терпеливо ждал, вежливо улыбаясь, и наконец произнес:
— Вы привезли доклад?
— Да, — кивнула я.
— Хорошо. Кто будет читать? Вдова?
— Нет, я прочитаю. Я перевела доклад на русский, ведь это дозволительно уставом вашего общества.
— Конечно-конечно, — согласился пан Изидор. — Я только предупрежу нашего переводчика. Вы выступаете сразу после перерыва.
— Что он сказал? — спросила Карни.
— Я читаю доклад
— А пакет? Боже, у нас нет этого пакета! Зачем я вообще сюда приехала?! Я так рассчитывала на эти деньги!
— Карни, не паникуй! — остановил ее Ашер. — Если покупателям так уж нужно содержимое этого пакета, они сами тебя остановят, расспросят и скажут, как искать. Лучше давай присядем и послушаем, что будет говорить Валерия, даже если мы ничего не поймем.
Мне понравился рассудительный тон Ашера, и, как ни странно, он подействовал на вспыльчивую работодательницу. Она кивнула и направилась к центру зала. Там стояли два пустых стула. Мне садиться предложено не было.
Прозвенел колокольчик, и зрители поспешили на свои места. Я осталась стоять у прохода, и каждый, кто входил в зал, недоуменно смотрел на меня. От этого я злилась и ругала себя на чем свет стоит: не надо было мне вмешиваться в эту идиотскую авантюру, быть на побегушках у высокомерной дамочки. А все деньги — неизбежное зло. Хотя их отсутствие — зло всеобъемлющее.
Постепенно все уселись на свои места, я же продолжала стоять. Карни с Ашером не обращали на меня никакого внимания, занятые собой. В дальнем конце зала я увидела свободное местечко и раздумывала, стоит ли мне пробираться через ксилофон коленок или дождаться, когда меня все же пригласят на сцену.
Я немного расслабилась и, пока председатель стучал ручкой с золотым пером по графину (да-да, там, на сцене, стоял стол, а на нем графин чешского стекла с преломляющимися гранями), рассматривала публику.
На удивление, в зале были не только ветхие старушки в рюшах и старички в касторовых шляпах, но и зрители среднего возраста, лет сорока-пятидесяти, а у противоположного выхода даже сидела стайка подростков. Неплохой состав у общества потомков бен-Бецалеля, видать, у почтенного раввина было немало детей и внуков.
Пан председатель начал второе отделение с того, что рассказал присутствующим о кончине пана Маркса, представил вдову (Карни не удосужилась даже подняться, а я не спешила объяснить ей, ведь я была далеко, а о том, что переводчик должен находиться рядом, она даже не подумала) и пригласил на сцену меня. Раскрыв папку, я обвела взглядом публику и принялась читать.
Терпеть не могу, когда бубнят по бумажке: я ощущаю себя при этом полной дурой! В наш век мгновенной передачи и копирования любой информации сидеть и слушать косноязычного оратора, у которого, кроме дикции, отсутствуют и мозги тоже, иначе бы он рассказал своими словами, — это для меня невыносимая трата времени и сил. Мне не часто приходилось выступать перед публикой, но я твердо запомнила одно простое правило: знай, о чем ты будешь говорить с трибуны, и пусть тебе самой будет интересна эта тема. А все остальное приложится. И еще: заготавливай примерно в три раза больше материала, чем собираешься сказать, тогда будешь чувствовать себя вольготно, а колокольчик председателя с напоминанием о регламенте вызовет лишь удивление — что ж, в следующий раз…