Искатель, 2004 № 12
Шрифт:
— Поколный Пелуну сталик одному… — с готовностью поддержал сестру Глеб.
— Лучше скажи, раз такой наблюдательный, — продолжила девочка, — что за орнамент был у него на вороте рубахи, паучиный какой-то?
— Вышивка действительно интересная, — согласился Борис. — Это солярные знаки, точнее, знак солнцеворота — старинный, языческий еще символ. Я полагал, что в наших краях он не встречается. Надо непременно рассказать об этом дяде Алексею. Ему, как ученому, наверняка будет любопытно.
Так, за разговорами, ребята ушли довольно порядочно от дороги и внезапно заметили на стволе причудливо искривленной, точно
— Ага! — обрадовался Борис. — Не обманул дед. Теперь сворачиваем направо и считаем шаги.
Последнее оказалось затруднительным: почва вскоре сделалась кислой и кочковатой, так что стоило кому оступиться, как под сапогом хлюпко чавкало.
— Что же, — ворчал Борис, — в болото нас направил этот Сусанин?
Потом он остановился, сломил крепкую ольховую палку и, поворотившись к Наде с Глебом, решительно заявил:
— Уж больно здесь топко. Если станет еще сырее, повернем назад, а пока ступайте след в след за мною. Надя, держи Глеба за руку. Понятно?
— Понятно, понятно, — хором заверили его Надя с Глебом.
Однако поворачивать не пришлось, поскольку буквально через пять шагов кусты раздались и ребята вышли к пологому берегу изрядно заболоченного лесного озера.
Участок берега, на котором они оказались, был покрыт пружинистым слоем сухого сфагнума, таким толстым, что ноги утопали в нем по самую щиколотку. Борис и Надя с Глебом, которого она продолжала держать за руку, остановились и примолкли, очарованные. Открывавшийся их взорам пейзаж казался совершенно диким и вместе с тем каким-то… умиротворяющим: недвижные, устланные покрывалом зеленой ряски воды, окруженные непроницаемо-плотной стеной рогоза; и над всем этим — лиловая дымка предвечернего тумана. На противоположном, почти утонувшем в таинственной туманной завесе берегу угадывались очертания деревянного строения на сваях, похожего на звонницу.
— По всей видимости, рыба здесь должна брать хорошо, — первым очнулся Борис. — Ну-ка, Глеб, готовь снасть, как я тебя учил.
Пока братья разматывали леску, наживляли крючки и закидывали удочки, Надя, отойдя в сторонку, чтобы не мешаться, тихонько присела на корточки у самой воды. Разогнав ладошкой ряску, она с любопытством заглянула в озерную глубь. Там все кишело своеобразной жизнью: у поверхности кверху брюшками шныряли длинноногие водяные клопы, дальше, в хаотических лабиринтах многометровых плетей урути, кружили стайки жуков-вертянок; на самых сочных стеблях водоросли затейливыми пагодами лепились крупные раковины прудовиков; вон блеснул воздушный кокон водяного паука-серебрянки, а вот, раздвигая плети урути, поигрывая хищными жвалами, важно продефилировал высматривающий очередную добычу плавунец.
Надя постаралась проникнуть взглядом еще глубже, туда, где в загадочном зеленоватом сумраке росли странные водоросли — белесые и нитевидные, словно чьи-то волосы; чуть колеблемые слабыми придонными токами, они прямо заворожили Надю, и она, стремясь рассмотреть их как следует, склонила лицо почти к самой воде; от воды шел немного дурманящий запах, водяные волосы маняще шевелились, рождая обманчивые образы и непонятные мысли… «Ой, ладо-ладу… ой, ледо-ладу…» — вспомнилась девочке давешняя припевка. Да нет, не вспомнилась, а будто прозвучала в ее голове, напетая приветным, шепотливым голосом: «Сиде Яша под мостом, за ореховым
— Ой, тритон! тритон! — невольно воскликнула Надя. — Где? — спросил незаметно подошедший к ней Борис. — Там, там, в корнях!
Борис, окунув руку по самый локоть, резким движением выдернул весь куст; прятавшийся в его корнях тритон живо скользнул в воду и мощным нырком ушел подальше от берега.
— Красивый какой! — засмеялась девочка. — А брюшко алое и в пятнышках, ты видел?
— Да. А знаешь, Надюша, как называется это растение?
— Нет.
— Это аир, он к нам с Востока попал. По преданию, воины хана Батыя, перед тем как пить, всегда бросали в водоем кусочки его корневища. Ведь аир очищает воду.
— А он съедобный?
— Да, его используют как пряность и лекарство от многих болезней.
— Ах, Боря, до чего ты всего много знаешь! Чего ни спросишь — ну обо всем. А камыши — вон сколько их — тоже едят?
— Это, Надюша, совсем не камыш, а рогоз. Камыш, он эдакой метелкой заканчивается, а у рогоза — видишь — коричневые початки. Сейчас они, правда, почти все созрели и распушились. К слову сказать, корневища рогоза также съедобны — в них крахмала много, а пух из початков идет на подушки, вот как.
Тут Борис заметил, что его поплавок многообещающе повело к берегу, а после и задергало, и он, шикнув, осторожно поднял удилище и замер в напряженном ожидании. У Глеба тоже клюнуло. Ахнув, он дернул, леска натянулась на миг, и с крючка с плеском шлепнулось нечто довольно увесистое.
— Солвалась! — расстроился мальчик. — Ух и клупная же лыбина!
Старший брат предостерегающе приложил палец к тубам: его поплавок продолжало вести к тинистому берегу, но он не спешил подсекать, хотя клевало уже беспрерывно. Наконец, когда особенно сильная поклевка утянула поплавок под воду целиком, Борис энергично, но не резко потянул… и вот — на крючке, переливаясь живым серебром, бьется жирный златоперый карась.
Ребята сунули карася в садок и принялись по новой наживлять крючки, а Надя, налюбовавшись красивой трепещущей рыбкой, опять присела в сторонке на корточки и, вооружившись прутиком, вернулась к прежнему занятию — исследованию водной флоры и фауны.
Но стоило ей забраться взглядом до странных белесых водорослей, как знакомый певучий шепоток зазвучал у нее в голове. «Ой, ладо-ладу, — манил голос, — тишь да гладь… ой, ладо-ладу, благода-а-ать…» — обещал он. И еще много чего малопонятного, но такого приятственного и удивительного сулил этот шепот.
Незаметно для себя девочка клонилась к воде ниже и ниже… все ниже и ниже… А шепот размножился, поделившись на несколько плакучих девичьих голосов; смысл протяжных зазывов был темен, но они манили ласково, истово внушали и уговаривали, сулили сладостную прохладу, покой, отдохновение… «Ой, ладо-ладу…» И вот уже затуманенному Надиному взору метится, как по зеркально-чистой, без всякой болотной зелени глади озера один за другим плывут сплетенные из скромных полевых цветов венки; только несет их почему-то не с берега, а откуда-то с середины озера, где округлая купа ивняка полощет склоненные ветви в прозрачных водах. Венки плыли, кружились и… тонули, словно утянутые вниз невидимыми руками.