Искатель, 2004 № 12

Борисов Сергей Юрьевич

— Ты чего орешь, дура? — испугался ухвативший сестру за рукав Костя.

— Ты меня чуть в воду не столкнул! — возмутилась Лена и запоздало добавила: — Сам дурак.

— Я чуть не столкнул?! Да я наоборот тебя оттаскиваю: едва тыквой не макнулась, корова! Посмотри, у тебя вода уже в ботинки затекает. Расселась тут как… это ж болото.

Лена глянула вниз: ее и впрямь порядком засосало, еще чуть-чуть — и кроссовки хлебнули бы болотной жижи; хорошо — прорезиненные, не промокли. С чавканьем переступив назад, она увидела на левом ботинке пиявку и с трудом удержалась от повторного взвизга — пиявка была жирная, черная и извивалась. Ей очень не хотелось

показаться перед ребятами, особенно перед Гришкой, трусихой, поэтому она, брезгливо сжав губы, попыталась сбросить мерзкую тварь носком другого ботинка. Бесполезно — пиявка присосалась намертво, а потом и вовсе поползла вверх к голени. Тут уж Лена не выдержала, плюхнулась попой прямо на влажную землю и стала лихорадочно стягивать кроссовку. Гришка молча подошел, так же молча взял пиявку двумя пальцами и небрежно швырнул обратно в воду.

— Штаны не промочила? — ехидно поинтересовался Костя и подмигнул Гришке. Тот коротко заржал.

— Сам не обоссысь, придурок, — разозлилась Лена и, усевшись на бревно, мстительно заявила: — Мне здесь надоело. Пошли домой.

— Да катись, кто тебя, блин, держит? — пожал плечами братец.

— Ховоф твендеть, — оборвал начинающуюся ссору Гришка, — вфе готово.

Откуда ни возьмись наползли низкие, набрякшие дождем облака, и, хотя погода оставалась по-прежнему безветренной и теплой, некая осенняя тоскливость разлилась в воздухе. Лена поежилась — не от холода, а от неприятного внутреннего озноба.

Гришка несколько раз глубоко затянулся сигаретой и, вынув ее изо рта, поднес к шнуру. Дождавшись, когда тот вспыхнул, щелчком забросил сигарету в воду, размахнулся не спеша, потом, усмехаясь, опустил руку — он явно наслаждался моментом.

Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли; куковавшая в лесу кукушка будто подавилась; стих стрекот кузнечиков. Едкая, зевотная тишь сгустилась над топью.

— Ща рванет, давай уже! — попросил Костя, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Но Гришка медлил еще целое мгновение и, только когда огонь подобрался к самому капсулю, швырнул наконец шашку далеко в болото. Пролетев по крутой параболе, взрывчатка упала, но не в воду, а в купу ивняка, непонятно как укоренившегося в самой середине топи. Падение и взрыв произошли почти одновременно, так что никто из ребят не успел ни пригнуться, ни зажать уши. Оглушенные, они зачарованно наблюдали, как в воздух летят куски земли, обрывки корней и ветки.

— Ва-ау!!

— Во фля, вефь фифьдеф!

— Идиоты! Я ни фига не слышу — оглохла!

— Чего?!

— А?!

— Не слышу, говорю, ничего!

— Ага! Я тоже! Клево, блин! Прикольно!

Вдруг раздался треск сучьев и тяжелый всплеск, как если бы что-то очень большое и объемное бухнулось в воду. Но ребята, еще оглушенные и взбудораженные недавним взрывом, не обратили на это внимания.

А дело было в том, что место, куда упал заряд динамита, представляло собой небольшой островок, причем искусственного происхождения, в центре которого с незапамятных времен торчал трехметровый сигарообразный камень, символ древнего языческого божества. Первоначально этот насыпной холм являлся довольно значительным по размерам сооружением, но за прошедшие века его берега оплыли, сползли в воду, и та в конце концов съела островок почти целиком, так что базальтовый истукан мертвого бога оказался на самом краешке; и давно бы уже покоиться ему в торфяной толще, когда бы намертво не оплели подмытое основание ивовые корни; только они до сих пор и удерживали бессильно наклоненный идол от окончательного

падения.

И вот теперь взрыв освободил забытый кумир из древесного плена, он еще больше завалился набок, обрывая последние связующие узы и ломая ветви кустарника, камнем (чем, собственно, и являлся) пошел вниз, в самую няшу, где, взметнув кудрявое облако ила, глубоко погрузился в многометровый слой придонных отложений.

Не прошел взрыв бесследно и для обитателей болота: один за другим всплывали на поверхность серебряные караси, лягушки и алобрюхие тритоны; виднелась даже парочка водяных крыс, то ли тоже оглушенных, то ли зашибленных при падении обелиска.

Вслед за этим из глубины растревоженного омута донеслось какое-то глухое утробное ворчание, и вода вскипела от лопающихся пузырей болотного газа.

— Фу-у-у! — зажала нос Лена. — Ну и вонища!

— Да, тухлятина, блин, — согласился с ней брат, плюясь во все стороны с удвоенной силой. И добавил, как всегда подмигнув Гришке: — Это ты от испуга?

— Чего от испуга?

— Воздух испортила, говорю, от испуга?

— Пр-р-ридурок! Урод!

— А чем же мы карасей подберем? — обращаясь к Гришке, спросил Костя. — У тебя же ни сачка, ничего.

— А я фу ево знает, — равнодушно пожал тот плечами, уселся на бревно и закурил.

— Ну ты, блин, даешь! Пошел рыбу глушить, а сачка не взял. Вона сколько карасей плавает. Ну ты и мудрила…

— На, лови фвоих кавафей, — заявил Гришка и, приподнявшись с бревна, сильно толкнул Костю в грудь. Чтобы не упасть, тот невольно сделал два шага назад и, оступившись, соскользнул в воду. У берега было мелко, поэтому Костя провалился едва выше колен, но моментально ощутил, как ноги, не найдя твердой опоры, уходят все глубже в топкий ил. Испуганно вереща, он попытался выскочить на берег, однако Гришка всякий раз пинком спихивал его обратно, приговаривая: «Давай, давай, плыви за кавафями».

— Отстань от него, урод шепелявый! — заорала Лена и с разбегу двумя руками толкнула Гришку в спину. Тот как раз занес ногу для очередного пинка, поэтому не удержал равновесия и ухнул головой прямиком в болото.

— Ты видела, видела? — со слезой в голосе причитал Костя, выкарабкиваясь с сестриной помощью на берег. — Едва не утопил меня, блин, козел!

Лена молчала, потому что больше дурацкого поступка приятеля ее пугало само болото: это глубинное урчание и непрекращающийся выход газов порождал жутковатую иллюзию постороннего присутствия. Девочке все время мнилось: там, под толщей черной воды, ворочается нечто огромное… чуждое всему ныне сущему, но при этом — живое и невероятно злобное; и оно силится подняться… вот-вот поднимется… уже поднимается на поверхность. Разумеется, умом Лена понимала, что все это полная чушь — время беспричинных детских страхов для нее давно минуло — и вызвана эта иллюзия нервным возбуждением от их глупой затеи и, наверное, гнетущей атмосферой вокруг. «Просто, как выяснилось, я не люблю болот», — решила про себя девочка.

Их приятель тем временем уже почти выбрался самостоятельно. После падения он не стал пытаться найти точку опоры, а наоборот — сразу лег на воду; по-лягушачьи работая руками и ногами, развернулся лицом к берегу и в два броска подплыл к самой его кромке. Тем не менее здесь встать ему все равно пришлось. И его тут же засосало едва не по бедра.

— Эй, фля! Помогите фто ли, да? — окликнул он брата с сестрой.

Лена протянула было ему руки, но, услыхав обещание, что «фяф, фля, они у него оба купатфя будут», в растерянности их отдернула.