Искатель, 2004 № 12
Шрифт:
— Что ж ты, сударь мой, так неосторожен: потащил младших на болото, когда предупрежден был, что там живет саженный сом? А известно ли тебе, что такой сом, довелись ему, может мальчика, вроде Глеба, очень просто на дно утянуть?
Мама, услыхав подобное предположение, охнула, побледнела и перекрестилась.
— Ну-у… ты это, брат, — крякнул Николай Евграфович, — загнул порядком! Для чего ребят-то понапрасну пугать?
— Загнул?! — немедленно взвился дядя. — Ах, вот как! Тебе ли, Николай, говорить, разве не рассказывал я, как в позапрошлом годе в экспедиции в Якутию (там мы изучали юридические обычаи русских малокультурных инородцев) на озере Лабынкыр пятиаршинный сомина нашу собаку, когда она за подстреленной дичью плыла, на раз слопал?
— Так то в Якутии, мы, слава тебе Господи, в тридцати верстах от Первопрестольной.
— А Медвежьи озера? Они к Москве и того ближе.
—
— А в самом деле, матушка, — согласился Алексей Евграфович, — Воскресенский-то монастырь вон в скольких верстах отсюда.
Игуменья, до сего момента не участвовавшая в этом разговоре и выглядевшая несколько расстроенной, замялась, переводя встревоженный взгляд с одного собеседника на другого. Наконец, будто решившись на что-то, она сокрушенно покачала головой:
— Ох, ох, на мне грех, чадушки, надо было ранее вас про ту сажалку упредить. Да кто ж знал? Местные-то давно туда не ходят. Только никакая это не сажалка.
— Как так? — удивились все хором.
— Так вот. И какая сажалка в болоте? Здесь его так все и зовут: «Яшкина болотина».
— Старик называл озеро «Ящериным», — уточнил Борис.
— Верно, когда-то оно так и называлось, — согласилась мать Евфросиния, — когда еще озером было. Но вы, судари, лучше меня знаете, что наш мужик любое топографическое название норовит под свой неповоротливый язык подстроить, вот оно со временем и вышло — «Яшкино».
— Постойте, господа, — развел руками дядя, — я положительно запутался: не озеро, а болото — раз; не «Ящерино», а «Яшкино» — два, и даже не монастырская сажалка. Для чего же там монах приставлен?
— Давнишнее это дело, темное, — вздохнула игуменья. — Ну, раз уж вышло, полагаю, вы имеете право на необходимые пояснения.
Последние слова были произнесены значительным, едва ли не трагическим тоном, поэтому все за столом невольно замерли, предвкушая услышать какую-нибудь занятную местную легенду; даже мощеобразные монашенки на лавках прекратили вздыхать и сморкаться.
— Еще о тот год, как Святейший патриарх Никон придумал обустроить на Истре монастырь, — начала свой рассказ мать Евфросиния, — который являл бы собою полное подобие того, что в настоящем Иерусалиме при пещере Гроба Господня находится, случилось ему, Никону значит, проезжать по каким-то своим патриаршим надобностям через Аносино. Нашей Борисоглебской обители в то время и в зачине не было (как вам, без сомнений, известно, Аносин монастырь княгиня Мещерская основала лишь в 1832 годе), а стоявшая на сем месте малая деревянная церковь Илии Пророка пять лет как сгорела. Каково же было удивление Владыки, когда увидал он, что прихожане Аносина — хотя и не села тогда еще, но деревни большой, богатой — до сей поры так и не удосужились отстроить себе какой-никакой новый храм на месте прежнего, сгоревшего. Ладно. Стал Никон пытать аносинского старосту, куда же крестьяне ходят на исповедь и святых тайн причащаться, хотя бы по набольшим праздникам. Что же? Выходило так, что местные крестьяне вовсе никуда не ходят и живут, по сути, вне лона Матери нашей Православной Церкви. Далее более, спознал Святейший (донес кто или иначе как), что Ильинскую церкву будто бы сами прихожане-то и пожгли! Вознегодовал и велел учинить по всей форме следствие. Прямых улик, свидетельствующих о злонамеренном поджоге, добыто, правда, не было, зато по ходу всплыли некоторые другие вопиющие страсти. Нашлись-таки среди аносинцев благонадежные хрестияне, которые и донесли, что после пожара (или поджога) духовной жизнью селян во все эти лета заправлял не батюшка (прежний поп вместе с церквой сгорел, а нового так и не прислали, потому — некуда) и не староста, а местный деревенский колдун Касьян. Этот де колдун, а по сути — обыкновенный дремучий мужик, устроил на Ящерином озере настоящее языческое капище, и аносинские жители, кто по принуждению, а кто и своею охотой, ходили туда и кланялись там какому-то черному камню, схожему (прости Господи, Пресвятая Матерь Богородица, тьфу-тьфу-тьфу!) со срамным удом. И так будто ведун тот всех запугал, что крестьяне, опасаясь с его стороны сглазу, потрав, заломов и прочих сатанинских мерзостей, на каждый святой праздник — и на Пасху, и на Благовещение, и в Петров и в Ильин дни, и на Спаса, и на Успенье — несли к озеру всякую снедь и мелкую живность — кур, уток, гусей, у того черного камня резали и в водах топили. А дважды в год — в ночь на Ивана Ку-палу и на Преображение — приводили к озеру корову, а то бычка, загоняли в трясину и живьем утапливали! И много
Как только игуменья умолкла, на лавках ожили древние монашки и затянули плаксивыми старушечьими голосами: «Сохрани, Владыка Всесильне, от всякия прока-азы противнаго диа-аволя, от всякаго потвора, мечтания, беззако-ония и мглы нечи-и-истых привиде-ений ди-иа-аво-ольски-и-их…»
— Весьма-а, — протянул Николай Евграфович, задумчиво оглаживая бороду, — весьма любопытную историю, матушка, вы рассказали. Вот только, извините сердечно, больно фантастическую. Идолопоклонство? В середине семнадцатого столетия? И где — в самом сердце России? Слабомыслимо.
— И очень просто. — заявил Алексей Евграфович, который по ходу повествования делал какие-то пометы в маленькой книжице в потертом кожаном переплете, — а в подтверждение, что подобное возможно, вот тебе историческая цитатка. В знаменитом послании Ивана Грозного к Стоглавому собору содержится, среди прочих, наказ, «чтобы православные христиане… в рощи не ходили и в наливках бы у источников бесовских потех не творили, понеже все то — еллинское бесование и прелесть бесовская».
— Когда — Стоглавый собор, а когда — патриарх Никон, — не сдавался Николай Евграфович, — сто лет разницы!
— Хорошо, — улыбнулся дядя, — даю пример посвежее: согласно положениям первой главы «Артикула воинского с кратким толкованием», изданного в 1715 году, «идолопоклонство, чародейство наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторое из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде да не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей, оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».
— Сдаюсь! — поднял ладони Николай Евграфович. — И с кем я спорить взялся — с почетным секретарем Этнографического отдела Московского университета! Однако насчет сожжения ты меня, право, удивил. Я, невежа, полагал, что подобное лишь в Европе происходило. Неужели и у нас?
— Было, было, — подтвердил дядя, — конечно, не в европейских масштабах: счет не на сотни тысяч, а на сотни шел, но — было. Возвращаясь же к нашему озерному капищу, скажу следующее: поездив по многим волостям и губерниям, не раз был свидетелем, что сохраняются еще в простонародной среде отголоски прежних языческих верований. Как в изустном творчестве, так и в обрядах. Правда, в центральных землях обрядовая сторона этих поэтических пережитков из-за драконовской и, осмелюсь заявить, неумной политики Святейшего Синода… Ой, простите, матушка! — спохватился он, — зарапортовался, будто на лекции. Прощения прошу!
— Да вы не смущайтесь, — вздохнула игуменья, видимо, по-своему понявшая рискованную эскападу дяди (а может, лишь сделавшая о том вид), — я также полагаю, что негоже Церкви поощрять народные суеверия, пускай и освященные вековой традицией. Давно пора ту колоколенку упразднить… только что поделаешь? Как говорят, в чужой монастырь со своим уставом… — Мать Евфросиния снова вздохнула. — А о столь невместном поведении инока Исидора я обязательно сообщу настоятелю Серафимию.
На том стороны и порешили, и разошлись обоюдно удовлетворенные. Лишь Надя, памятуя странное состояние, что приключилось с нею у озера, мысленно возблагодарила бранчливого старца.