Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Верблюжьего молока нет.
Анне было уже не до молока. Оторваться бы от этого верзилы… Она почти бежала мелкими дробными шажками — верзила неторопливо шел рядом. До перекрестка, до стоявшего гам милиционера оставалось метров двести. Верзила недовольно спросил:
— Куда вы так несетесь?
— А вот к нему, — сообщила Анна, оказавшись возле милиционера.
Она вздохнула облегченно, будто груз скинула. Тем более что милиционер улыбнулся, взял под козырек и смотрел на верзилу, похоже, обо всем догадавшись. Все-таки она начала объяснять:
— Товарищ постовой, вот этот гражданин…
—
— Привет, Мартынюк! — отозвался верзила.
Анна попятилась. Не киллер, а капитан? Из милиции? Ни чуточки не похож. Страх отступил, его место заняла тревога. За ней следит милиция?
— Да вы успокойтесь, — посоветовал капитан.
— Вы за мной… наблюдаете?
— Да.
— Почему?
— Надо поговорить.
Анна двинулась к дому. Из роя… вопросов… о чем поговорить, почему не пригласили в милицию, зачем несколько дней ходить по пятам, можно и по телефону?.. Из роя вопросов она задала главный:
— О чем поговорить?
— О бывшем муже — художнике.
— Мы разошлись пять лет назад.
— Вот об этом.
— А почему за мной следили?
— Хотел убедиться, что с мужем не общаетесь.
— Зачем вам это?
— О нашем сегодняшнем разговоре ему лучше не знать.
— Мое парадное. Зайдете?
— Лучше на воздухе, на бабушкиных скамейках.
Они сели. В руке у капитана была надутая папка серой кожи. Костюм, ботинки, даже галстук с какой-то мрачной стрелкой — не в тон ли папке? Но Анне казалось, что на ногах капитана сапоги не милицейские, а кавалерийские с незвякающими шпорами; и не брюки, а кожаные штаны, галифе, может быть, даже с лампасами. Оладько спросил:
— Разошлись из-за чего? Пил?
— Нет.
— Плохой характер?
— Да нет.
— Ссорились, дрались?
— Я помогала ему в работе.
— Рисовали?
— Психологически. Когда он только начинал… Приходила с выставок и выдумывала, что посетители восхищены его полотнами. Как-то дала деньги подруге и попросила на вернисаже купить его небольшую картину — до сих пор у нее висит.
В здоровом теле здоровый дух. В этой сильной женщине не было здорового тела: хрупкая фигура, тонкие голубоватые кисти рук, мелкие черты лица… И капитан подумал: а смогла бы она надеть кастрюлю с кипящей кашей бандиту на голову?
— Анна, тогда я знаю, почему вы разошлись.
— Думаете, из-за денег?
— Он гипнотизер.
Женщина усмехнулась с долей печали:
— Разве нельзя жить с гипнотизером?
Капитан не ответил, потому что сказал не то: вместо «он гипнотизер» надо было «он бабник». Анна задумалась. Оладько не мешал, потому что разговор шел о ее личной жизни. Она подняла слегка понуренную голову.
— Некоторые женщины мне говорили, что рядом с Викентием их охватывает тревога и какая-то истомная слабость.
— А вас?
— Я ничего не ощущала.
— Тогда почему же разошлись?
— Разрешите на этот вопрос не отвечать.
— Нет, не разрешаю.
— А я не хочу.
— Анна, вам придется все рассказать в прокуратуре на официальном допросе. Поймите, ерунду фирма не вяжет, то есть веников милиция не вяжет.
— А что случилось?
— Позже все узнаете.
Она
— Капитан, Викентий перестал видеть во мне женщину.
— Это он зря!
— Не пошлите!
— Чем же объяснил?
— Признался, что стал «голубым».
— Только хороший цвет похабят, — буркнул Оладько.
Лицо женщины зарделось. Какое там зарделось: покраснело до кончиков ушей. Разговор был неприятен на эту тему или стыдилась за бывшего мужа? Капитана подмывало сообщить ей, что Викентий никакой не «голубой», а сексуальный бандит в натуре, и версия художника есть всего лишь повод бросить женщину и ринуться в половой беспредел… К ней имелись и еще вопросы: почему не было детей, замужем ли она теперь, встречается ли с художником… Но его вопросы она слишком близко принимала к сердцу; на редкость эмоционально-наивная дама. Поэтому Оладько поинтересовался другим, нейтральным:
— Анна, вы и вправду не пробовали верблюжьего молока?
Еще минут десять капитан поговорил о его свойствах, еще раз попросил об их встрече художнику не сообщать, пообещал «заскочить еще и ушел. Анна растерянно осталась сидеть на скамейке: у нее все сильнее крепла мысль, что Викентий где-то украл верблюда.
Начать сговорились в субботу. Викентия сдерживала мысль о месте: у него в мастерской сумрачно, проситься к знакомому художнику на яркий чердак было неудобно. Вывела из положения сама банкирша, предложив свою загородную избушку, где и света много, и воздуха. Художник удивился, почувствовав легкое нетерпение. Чего же он ждал от этого искусственного знакомства? Новизны общения, творческого порыва, секса?..
В субботу лучезарный вседорожник банкирши мягко и скоро довез до избушки, стоявшей посреди участка, обнесенного трехметровой крашеной сеткой: ни грядок, ни парников, ни сараев. Только сосны, до того тонкие и стройные, что их хотелось обнять.
Избушка…
Изба! Громадная, метров десять на десять, в два этажа, из свежих еловых бревен. Кроме этажности, от избы ее отличали большие окна да шиферная крыша. Все-таки художник ожидал увидеть коттедж «а ля ново-русс». Сельский деревянный дом.
Они вошли.
Викентий увидел себя с подрамником в руке: овальное зеркало во всю стену не только отражало, но и делало холл безразмерным. Ворсистый палас зеленел под ногами, как ровненький сухой мох…
Гостиная? У стены глыба серого камня, точнее, громадный валун. Но в его центре прямоугольная пещера, забранная медной раздвижной решеткой.
— Камин «скала», — объяснила хозяйка.
Приземистые креслица, чем-то похожие на камни, отколовшиеся от камина «скала». Палас цвета махагон. Мансардные окна, деревянные ролл-шторы.