Искатель, 2002 №5
Шрифт:
Гостиная обрывалась, вернее, приподнималась порогом, вдоль которого шла металлическая кованая решетка высотой в метр. За ней на паласе цвета желтого песка стоял овальный стол и стулья — светлые, легкие, видимо, сосновые.
— Столовая, — сказала Тамара Константиновна.
Рядом находилась кухня с полным набором: электроплита, холодильно-морозильная камера с четырьмя климатическими зонами, микроволновка, кофеварка-автомат…
— Даже чашки с кофе считает, — объяснила банкирша.
Они поднялись наверх. Спальня
— Испанская, торговый дом «Идальго», — с нарочитой небрежностью сообщила Тамара Константиновна.
Был и кабинет. Палас цвета светлого дуба; стол, покрытый меламином под орех; деловое кресло; компьютер…
— Работаю по выходным, — сказала банкирша.
Художника удивила веранда, которой с земли он не видел. На втором этаже сплошное стекло и свет. Соломенные креслица, соломенный столик на двоих, торшер с соломенным абажуром…
— Мы, надеюсь, на «ты»? Как тебе избушка?
— Мадам, у вас, то есть у тебя, есть вкус.
— «Мартини» перед обедом, а?
Викентий любил изыск, но не до такой степени. Они закусывали маринованным инжиром и запивали минеральной водой «Эвиан».
— Мачо любит мясо, да? — спросила она игриво.
Художник кивнул, хотя ему хотелось сказать, что мачо любит торт. Тамара Константиновна принесла с кухни блюдо с белым мясом с загадочно-острым запахом.
— Соленая курица в водке.
— Прекрасно, но где же сама?
— Кто?
— Водка.
— Фу, Вик, у меня найдется кое-что получше.
Нашелся коньяк; бутылка молдавского «Амбассадора». Сперва художника удивляло это сочетание — соленая курица с коньяком. Хотя бы ее не мочили в водке… Но после третьей рюмки вкус притупился, вернее, ему, вкусу, все стало вкусным. Пьянил не только коньяк — пьянил солнечный свет, настоянный на запахе сосны.
— Тамара, замужем была?
— Я и сейчас замужем.
— Где же муж?
— Сидит.
Художник не знал, сочувствуют ли в таких случаях и удобно ли спросить, за что сидит. Хозяйка сказала сама:
— За любовь.
— Изнасилование? — Он не мог представить, что в наше сексуальное время кого-то наказывают за любовь.
— Нет, за любовь в натуре.
— К кому?
— Ко мне.
— То есть к собственной жене?
— Ревнивый, как бык. С работы убегал, чтобы меня проверить.
— А кем работал?
— Инженером-механиком. Не поверишь, сконструировал специальный прибор. Когда уезжал в командировку, ставил его под кровать.
— Не понял…
— Прибор фиксировал скрип пружин.
Художник не любил говорить о фантомах. Что это такое — любовь? Говорят, что любят не за внешность, не за деньги, не за имущество, не за положение в обществе… Остается
— У мужа был повод к ревности?
— Безосновательно прицепился к одному парню.
— И чем кончилось?
— Муж убил его.
Тамара кокетливо улыбнулась, но к тугим щекам кокетство не шло — как доска ожила. Или банкиршам вообще нельзя кокетничать?
— И на сколько мужа посадили? Лет на пятнадцать?
— На пять лет. Я помогла…
— При помощи адвоката?
— На суде заявила, что убитый был моим любовником.
— Не улавливаю…
— Смягчающий мотив, ревность. Иначе было бы убийство из хулиганских побуждений. Тогда дали бы на полную катушку.
В ее кармане заквакал телефон. Узкие глаза банкирши от злости расширились и даже округлились — она не ответила, а прокричала звонившему:
— Неужели в субботу нельзя обойтись без гарантийных писем, кредитных отделов и бизнес-планов? Меня портретируют, понимаете? Пор-тре-ти-руют!
Она спрятала телефон.
— Пойду переоденусь…
На что ушли считанные минуты: гость лишь успел пробежать глазами в журнале статью «Как завести пляжный роман?». Тамара вернулась в халате из шелкового атласа, насыщенного сиреневого цвета. Ворот прилегал неплотно, полы распахивались… Короткая белая шея, мраморная грудь, натянутые белесые щеки… Мягкие бедра белей шеи… Фигуры нет, но есть стать…
— Тамара, ты не загораешь?
— Белая кожа сильнее возбуждает мужчин.
Он встал и подошел к ней вплотную. Женщина не шевельнулась, но задышала, задыхаясь. Темные глаза затянулись легкой мутью, словно она умирала. Ее шепот глох.
— Вик, ты душишь меня своей аурой…
Он провел ладонью по щеке — ладонь съехала с гладкой и почти скользкой кожи.
— Делаю маски из солей Мертвого моря…
Он хотел ее поцеловать, но остановила влажность губ, скорее всего, липкая.
— Вик, это жидкий перламутровый блеск…
Тогда он опустил губы на шею, крепкую и прохладную: запах незнакомый, неясный и неожиданный обволок его лицо.
— Вик, это иланг-иланг и лаванда…
Ниже шеи была только грудь. Халат слегка распахнулся: он положил руку на жемчужно-дымчатый шар, не стянутый никакой тканью — второй шар сам подкатился под ладонь.
— Вик, о, я перед тобой беззащитна…
Халат распахнулся окончательно — под ним ничего не было, кроме белого тела. Одну руку он положил на ее бедро, вторую на живот. Тамара затряслась так, как дергаются больные, которым током запускают остановившееся сердце.
— Вик, тантрический секс?..
Он поднял ее, но спальня далеко. Стол был рядом. Викентий положил банкиршу на остатки соленой курицы, на рюмки и тарелки с единственной заботой — выдержит ли плетеный стол тантрический секс?