Исход
Шрифт:
Наверное я долго молчу, потому что мальчишка подбегает ко мне, держа в вытянутой руке блок-генератор.
— Не хочу, — говорит он. — Не надо мне никаких сюрпризов. Пойдемте отсюда.
Он дергает меня за рукав и старается заглянуть в глаза.
Я чувствую, как он дрожит, прижимаясь ко мне.
Я глажу его по голове.
Впервые за всю свою жизнь я глажу по голове мальчишку. И он плачет. Я наклоняюсь к нему. Сажусь на корточки. Теперь мы сравнялись в росте. Прямо передо мной его зареванное лицо.
— Ты чего? — говорю ему я, вытаскиваю
Он мотает головой и молчит.
— Испугался?
Молчит. Слезы уже не текут по его щекам. Он только шмыгает носом и смотрит в сторону. Теперь моя очередь ловить его взгляд, но он упорно отводит глаза. Я заглядываю то с одной, то с другой стороны, но все безрезультатно. Скоро это превращается в игру, и вот Казик уже улыбается, кусает губы, чтобы не рассмеяться, и все же смех рвется из него; наконец запрокинув голову, он хохочет.
Я встаю, распрямляюсь во весь рост.
— Пойдем, — говорю Казику. — Пойдем отсюда. Не будет никаких сюрпризов.
Мы идем по ночной Варшаве. Но пока еще мирной ночной Варшаве. Я смутно представляю себе, что будет с нами через месяц. Об этом я подумаю в другой раз. А пока мы идем домой.
Блок-генератор оттягивает карман брюк, и на мосту через Вислу я выбрасываю его в воду.
ИСХОД — ТРИ
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Каторга не там, где работают киркой…
Каторга там, где удары кирки лишены смысла.
… Мир был шарообразным.
Нижняя его половина выгибалась к горизонту изломанным контуром темного леса, подпирая расцвеченное звездами небо.
Малыш стоял в самом центре мирозданья — на поляне перед дедовским домом. Он поселился здесь сегодня утром, прожив первые свои шесть лет невольным узником шахтного городка энергетиков на Меркурии. Взрослые рассказывали ему о Земле, но она все равно поразила Малыша, выбежавшего из прохладного чрева ракеты в полыхающий над космодромом полдень.
Потом был полет на мобиле. И внизу проплывали города, реки, леса, проносились стаи птиц, медленно ползли облака. И все это звонкое разноцветье обрушилось на Малыша так неожиданно и мощно, что, переполненный впечатлениями, он скоро устал и задремал на коленях у мамы. Его не стали мучить и унесли спать, а среди ночи он проснулся и отправился гулять по дому через тихие комнаты, наугад толкая чуткие двери, пока не оказался на крыльце.
Ночь приняла его.
Синий, черный, серебристый были ее цвета, пряный и сладкий — ее запахи, плеск реки под обрывом и шорох листвы — ее звуки. И все это — цвет, запах, звук — существовало не отдельно, перетекало одно в другое, сливалось и в слиянии своем порождало нечто новое, чему у Малыша не было названия.
А еще над миром горели звезды.
Взлетев к ним взглядом,
Он упал на мягкую землю и не ушибся, но все равно расплакался.
В доме зажегся свет, на крыльцо выбежали взрослые, и мама была среди них. Она подхватила Малыша на руки, гладила его и целовала, шепча:
— Что с тобой, Коленька? Что с тобой, сынок?
Но Малыш не отвечал. Только плакал. Плакал навзрыд.
И кто-то сказал, и слова эти вспоминались потом часто:
— Оставьте мальчишку в покое. Он сегодня впервые увидел звезды.
1
За полчаса до стыковки с Форпостом капитан дальнего космического флота, испытатель первого класса Николай Сергеевич Горюнов лежал в своей каюте и смотрел в потолок.
В каюте было холодно.
Он лежал, не раздеваясь, сунув руки под голову, и затылком грел пальцы.
Трещины на потолке сложились в лицо штурмана Пета Мадигана — узкое, с вечно вздернутой, точно в изумлении, левой бровью.
Горюнов отвел глаза.
Старый дурак, раздраженно подумал он. Самовлюбленный осел. Сам погиб и шестерых за собой на тот свет уволок.
Горюнов не любил проигравших. Не уважал их.
Взгляд упал на темный экран отключенного монитора. В нем, точно в зеркале отразился он сам. Небритый с воспаленными от бессонницы глазами.
Да и твой выигрыш невелик, — Горюнов зло усмехнулся отражению. Разбитое корыто — все что у тебя есть. Может быть погибнуть лет двадцать назад — был лучший исход…
Звякнул сигнал финишной готовности. Горюнов встал и двинулся в командный отсек.
Стыковку он провел как всегда безукоризненно, с одного касания успокоив огромное тело корабля в причальных захватах. "Прощай, приятель, проговорил он, обращаясь к темным приборам пульта. И добавил. — Не дай себя обмануть"
В переходном туннеле его по обыкновению никто не встречал, лишь механический голос поздравил с возвращением.
Коридоры Форпоста были пустыми, а освещение притушено.
Горюнов понял, что попал в ночь и обрадовался этому — видеть не хотелось никого.
Он отпер дверь и шагнул за порог своей каюты покинутой два месяца назад по локальному времени и три года по времени Форпоста.
Когда-то такая разница его забавляла…
Сбрасывая на ходу одежду, он прошел в ванную и долго мылся, скреб подбородок старой бритвой — новую забыл перед стартом купить, пытался привести в порядок отросшие за время полета волосы… Потом он услышал звонок. Кто-то отследил его прибытие и теперь желал видеть. Набросив на голое тело махровый халат, Горюнов открыл дверь. На пороге, сверкая белозубой улыбкой возник смуглый красавец Шарль Леру.