Исход
Шрифт:
Отрезвление пришло на базе, в долгие часы расследования. Он впервые столкнулся с темпами земной жизни и собственное сознание взбунтовалось, а память Бориса услужливо подсказала образ — Гулливер в стране лилипутов. Он негодовал, порываясь, все бросить, вернуться назад к прерванному полету, убежденный, что эксперимент не удался, назначал сам себе сроки, но та же Борисова память постоянно и неотступно твердила, как заклинание: "Ольга, дети…", и он, как Гулливер, ощущая прочность удерживающих нитей, смирял негодование.
А потом расследование закончилось, и космобот
Он постиг это не сразу, продолжая соизмерять свою прежнюю жизнь с новой, подчас тяготясь ею, обдумывая план ухода и твердя спасительное "скоро".
Но однажды все изменилось. В тот день его надолго задержала работа, да к тому же в дороге забарахлил мобиль, и последние километры пришлось идти по вечернему, пропитанному теплыми запахами лесу, а после высоким берегом, и закат медленно угасал у кромки неба, и шумела под обрывом невидимая река, и старый дом, где ждали его жена и дети Бориса, вырастал навстречу, но не было света в его окнах. Сначала он удивился, полагая, что в сумерках разумнее зажигать свет, но внезапно, на смену удивлению пришел страх. Темный, лишенный и доли рациональности страх. За тех, кто ждал его, за тех, кто остался дома.
И он побежал через поле, по рытвинам напрямик, не думая в те минуты, какая сила влечет его.
Он вбежал на высокое крыльцо, рванул дверь, пронесся по всему дому и замер на пороге детской. В слабом свете ночника увидел он кровати, где разметавшись, спали дочь и сыновья, а в углу в глубоком, покойном кресле, с книгой, упавшей на колени, спала жена. Тишина была полная, лишь слабое дыхание спящих едва пробивалось сквозь нее. И он прошептал "Ольга", прошептал чуть слышно, одними губами, но она все равно проснулась и подняла голову, и открыла глаза, но за мгновение до этого на ее лице вновь проступила та, первая увиденная им слабая улыбка.
Вот тогда-то и длинная дорога, и закат, и шум реки, и старый дом, и четверо спящих слились вместе, и обретя иной, неизвестный до этого смысл, отозвались чем-то давно забытым, похороненным в самой глубине.
И он почувствовал себя счастливым.
…Он открыл глаза.
В комнате было темно, и за окном ярко горели звезды. Надо найти выход, думал он. Надо обязательно найти выход. Обязательно найти. Просто обязательно.
Он заклинал себя как шаман.
Он знал, что выхода нет.
Раньше, когда в область синего мерцания, к его энергетической оболочке, уходили автоматы, он воспринимал это спокойно. Гибель автоматов не смущала. Теперь же пойдут люди, полные надежд, уверенные в чудодейственной силе своей техники. Пойдут и погибнут.
Внезапно его охватила злоба. Ну и черт с ними, подумал он яростно. Я предупредил этого старого осла. Я честно сказал, что они погибнут. В конце концов, никто их туда не тащит.
Он вскочил и несколько раз прошелся по комнате.
В дверь постучали. Придерживая у горла ворот старого халата, вошла Юлия и остановилась на пороге.
— Ты не спишь.
— Нет, — он заставил себя улыбнуться. — Обычная стариковская бессонница, вот и разговариваю сам с собой. А почему тебе не спится?
— Не знаю, — дочь нерешительно покачала головой. — Я думала о тебе. Мне показалось, что весь вечер ты был чем-то расстроен. Это началось, когда вы с Виктором Николаевичем спустились из библиотеки.
— Тебе показалось, — он погладил ее по голове. — Иди и спи спокойно.
— Врешь, папка. — Юлия не спускала с него внимательного взгляда, — А врать ты не умеешь. Так что выкладывай. Это связано с предстоящим полетом?
— Откуда ты знаешь? — Он не успел овладеть собой, и вопрос прозвучал слишком резко.
— Значит, связано… А рассказал мне обо всем Виктор Николаевич.
— Вот ведь болтун!
— Он мне все рассказывает, — улыбнулась Юлия, а потом, погасив улыбку, продолжила. — Я права? Только не хитри, пожалуйста.
— Права…
— Виктор Николаевич был огорчен твоим отказом, — заметила Юлия. — Он очень надеялся, что ты полетишь с ними.
— Нет, не полечу. И им там делать нечего. Они даже приблизиться не смогут к объекту — погибнут задолго до этого.
— Ты так уверенно говоришь… Почему?
— Ни в чем я не уверен, — теперь он злился на себя: чуть не сболтнул лишнего. — Предполагаю. Считай, что у меня дурные предчувствия. Ладно. Пора спать. А то завтра лицо у тебя будет как лимон. Девицам это не пристало, — и он подмигнул дочери.
Юлия улыбнулась в ответ:
— И правда, пора. Спокойной ночи.
Он проводил дочь до двери, поцеловал ее прохладную щеку и снова остался один. Лежал на кровати и думал, как одолеть судьбу. Мысли шли по кругу, тусклые, без единого проблеска и тяжелые до боли. Он знал, что не может допустить гибели космонавтов и остановить их тоже не может. Значит, настало время уходить. Исчезнуть навсегда. Ах, если бы можно было все рассказать…
Он похолодел от пришедшей в голову мысли. А почему нельзя рассказать? Чего я боюсь? Будет много шума — придется пройти через это. Но зато останется самое главное- Земля, и дом, и дети. Все останется со мной. Надо немедленно пойти и все рассказать. Прямо сейчас. Дочери. Она поймет.
Он уже шел по коридору, и настроение его улучшалось с каждым шагом.
Юлия не спала. Из-за неплотно прикрытой двери пробивалась полоска света. Он постучался и вошел. Лежа в кровати, дочь читала книгу. На столе горела старинная лампа с зеленым абажуром.
Он вошел быстро, уже настроенный на длинный и непростой разговор, но внезапно резко, словно от толчка в грудь, остановился. Его поразило лицо дочери. Боковой свет лампы изменил его. Точно штрихи грима, легли тени, явственней обозначились скулы. Да к тому же волосы, обычно поднятые в красивой прическе, лежали теперь свободно, разметавшись по подушке, и короткая прядь наискось легла по щеке.
Это было лицо Ольги.
Он и раньше знал, что дочь похожа на нее, но схожестью не столь ошеломляющей.