Исход
Шрифт:
— Тебе предлагается принять участие в экспедиции.
Он покачал головой.
— Я не летаю уже двадцать три года. Сначала меня отстранили от полетов…
— Это была ошибка!
— Безусловно. Но потом я сам не захотел. Болела Ольга и дети были на мне. А сейчас… Сейчас слишком поздно. Года не те, да и забыл уже все.
Виктор усмехнулся:
— Вот уж и не предполагал, что ты у нас такой кокетливый. Года, видите ли, не те… Да мне стоит лишь два слова сказать, и ты про те года забудешь напрочь, бегом побежишь в Космоцентр контракт
— Что за слова?
— Синее мерцание! Ага, проняло! Наконец-то принято решение о повторной экспедиции в эту зону. А ты — единственный, кто там был и вернулся.
Вот оно! — пронеслось в голове, Центр все-таки принял это решение. Все-таки принял. Ах, как все сошлось. Как сошлось! и нет выхода… Так думал он, а вслух говорил:
— Это полет на верную смерть. Даже автоматические зонды не вернулись.
— Ты вернулся.
— Случайность. Да и в зону синего мерцания я не входил. Не успел. Нас же было шестеро, а уцелел один я.
— Поэтому я и настоял, чтобы ты летел вместе с нами.
— С вами?
— Ну, да. Я набрал самых проверенных. Ван Маанен, Пухов, Костя Рычков, Ино Цукудо…
— Но это же лучшие…
— Вот именно! А ты бы видел корабль! Тройное защитное поле, восемь Р-гравиторов. Лучший корабль для лучшей команды. И ты с нами…
— Я не с вами! — он вскочил и заходил по комнате. — Я не с вами и вам лететь незачем. Запустите корабль в автоматическом режиме и подождите пока он вернется… Если он вернется.
Взгляд Виктора затуманился.
— Знай я тебя меньше, подумал, что трусишь. Раньше ты этим не страдал. Может быть, все же объяснишь причину?
Если бы можно было подумал он. Если бы только было можно. Он вспомнил Ольгу. "Когда уйдешь, сделай это незаметно" Вот тебе и сорок лет в запасе…
— Но хоть на лунной базе ты побываешь? — послышался голос Виктора. — Может что-нибудь расскажешь. Нам будет интересно.
— Все мои наблюдения в отчете. Ничего нового я сообщить не могу, — он проговорил это сухо, отвернувшись к окну, не глядя на друга.
— Ну, как знаешь. Неволить не стану, — Виктор поднялся из кресла. — Пойдем вниз. Там все уже давно жаждут тебя видеть.
Потом был вечер. Длинный и полный веселья. И были подарки, и поздравления, и импровизированный концерт. А он думал лишь об одном — не расслабляться, чтобы никто не понял, как ему плохо.
Уже в конце вечера, выйдя на веранду, он застал там Виктора. Они вновь были одни. Над головой сверкали звезды. И Виктор сказал:
— Счастливый ты человек Борис — дети, внуки… Имей я такое богатство, тоже остался бы на Земле, и к черту космос, старина. Слишком велико притяжение, ни какие Р-гравитаторы не вытянут.
В ответ он промолчал, боясь, что голос выдаст его.
Гости разъехались поздно ночью. Обойдя спящий дом, он вернулся к себе, разделся, лег и закрыл глаза. Он никогда не спал, но первые годы присутствие Ольги вынуждало его притворяться, а потом это вошло в привычку.
Ольга… Он вспомнил, как
Неужели она все-таки догадалась? Нет, быть этого не может, идентичность составляла сто процентов. Он не только походил на Бориса, он был им. Не копией — оригиналом. Он и сейчас Борис, по крайней мере, та его часть, что находилась на Земле…
… Борисом он стал случайно. Сработал древний инстинкт. Представитель цивилизации, сотни тысяч лет назад покинувшей родную планету, он, как и его собратья, не знал иной жизни, кроме стремительного полета среди звезд. Мчать вперед — было целью и смыслом, мчать наперегонки со светом, пронзая пространства и взламывая галактики. Года, века, тысячелетия только одно — безудержный, неутомимый гон.
Вначале полет был средством, а не целью, и частыми были остановки в пути, и народ его был един в ту пору. Планеты открывались им одна за другой: мертвые и полные жизни, стиснутые километровыми толщами льда и обжигаемые потоками расплавленного металла. Им встречались и цивилизации. Причудливые, на разных уровнях развития, уже вышедшие в космос или еще только осваивающие наивную технику обработки камня. Такие планеты они обходили стороной, боясь причинить вред.
Казалось, праздник познания никогда не кончится…
Но постепенно все изменилось. И полет стал единственным смыслом, и росла скорость, и терялась связь. И каждый стал сам по себе, а значит стал одинок.
И он был один. Заключенный в синем сгустке энергии, один на сотни тысяч лет, на сотни тысяч километров. Забыв, что может быть по-другому.
Не желая другого.
Все кончилось внезапно. Он и предположить не мог — слишком мала была вероятность, что летящее навстречу странной формы тело — космический корабль. И даже когда почувствовал боль, не свою — чужую, страшную боль и ужас смерти, даже тогда не сразу осознал происходящее. Лишь, когда открылось ему еще живое, но умирающее сознание, когда вобрал он в себя целиком то, что было Борисом, лишь тогда понял он все.
Секунды замедлились, стали неторопливыми, и, скользя в них, он постигал открывшееся, не ощущая при, этом как из потаенной глубины собственного его существа возникало давно забытое чувство. Это уже на Земле, в бессонных своих ночах, нашел он определение. Жалость. А тогда, безымянное, оно постепенно прорастало, кладя в эти минуты предел ему — прежнему.
Жалость. Да, сначала была она. А потом… Потом он уже не мог поступить иначе.
Но даже становясь Борисом, возвращая жизнь в мертвое тело, он еще обманывал себя, оценивая все, как дерзкий эксперимент, не более…