Исход
Шрифт:
Бросив взгляд на схему движения яхты, Горюнов присвистнул — идти на перехват предстояло с сумасшедшим ускорением. "Зато скучно не будет", подумал он и пошел будить напарника.
А потом началась гонка.
В первую же минуту полета он вскрыл панель пульта и выломал блокирующее устройство, а затем до предела выжал рычаг форсажа. В двадцать третьей звездной ему уже приходилось делать такое, стартуя с планеты — гиганта. Тогда в соседнем кресле лежал Славка Ермаков с перебитыми ногами. Отчаянно матерясь он хрипел: "Давай, Коля!
Спасти Ермакова он не успел…
Скорость росла. Ракета мчалась наперегонки с Солнцем. Экран обзора полыхал огнем рыжих протуберанцев, и в каюту вползала жара. Очень скоро она стала невыносимой.
Наверное, он терял сознание.
Боль и жара, сумасшедшая боль и сумасшедшая жара заполняли его естество. Но, приходя в себя, Горюнов почти невидящими глазами упирался в дисплей со стремительно меняющимися рядами чисел. И числа говорили об одном — гонку он выигрывает. И когда на экране появился силуэт космической яхты, Горюнов перевел двигатели на торможение и едва слышно рассмеялся.
Это был смех победителя.
Убедившись, что леера с магнитными присосками прочно соединили корабли, он вызвал яхту на связь, и на экране возникло испуганное мальчишечье лицо.
— Где мама? — прохрипел Горюнов, охрипшим от перегрузки голосом.
— Он лежит… она ударилась, — мальчишка заплакал.
— Держись паренек, — Горюнов совершенно не знал, как обращаться с детьми. — Сейчас я приду. Найди на пульте во втором ряду синюю кнопку… Нашел?.. Нажми ее… Огонек внутри кнопки загорелся? Ну вот, теперь я смогу открыть шлюз снаружи. Жди не плач.
Он задал автопилоту курс на "Гелиос-5" и заковылял к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Тело было сплошным сгустком боли, мышцы не желали подчиняться и требовали лишь одно — покоя. Но, открыв внешний люк, Горюнов понял, что главная трудность впереди. Ему предстояло пролететь метров пятнадцать, разделяющих корабли. Раньше он играючи проделывал и не такие трюки, но нынче звезды мстили ему. Мстили беспощадно. Мучительный, звериный страх, родившись в темной глубине души, заставил его попятиться назад, шагнуть обратно в чрево корабля, отступить от беспредельной пустоты, в которой холодно горели ненавистные звезды. Он зажмурил веки, чтобы не видеть их, но тот час перед глазами встало испуганное лицо мальчишки…
И страх уполз за край сознания. на короткое время он вновь почувствовал себя свободным, как раньше. И пусть истоки свободы были иными: вместо надежды — безнадежность, вместо радости — горечь, но тело, не ведающее это, вновь было готово исполнить любую команду…
Горюнов оттолкнулся и прыгнул.
Страх метнулся следом, но опоздал — руки тянулись не к звездам, к скобе у люка яхты. Цель была реальной и достижимой.
Левой рукой он ухватился за скобу, а правой, зная что на вторую попытку его просто не
Створы люка медленно разошлись…
Женщина лежала рядом с пультом управления. Лицо ее было бледным, глаза ушли далеко под лоб, и из раны на голове сочилась кровь. Рядом, на корточках сидел мальчишка.
У Горюнова достало сил вытащить из аптечки биостимулятор и даже улыбнуться женщине, когда та пришла в сознание…
3
Треща страницами, точно крыльями, книга полетела в угол к камину. Горюнов откинулся на высокую спинку кожаного кресла и сидел так, пока напольные часы не пробили девять. Тогда он встал и огляделся по сторонам.
В углах кабинета затаился сумрак. Свет настольной лампы с зеленым треснувшим абажуром падал на большой письменный стол с массивной столешницей. Стеллаж мерцал позолотой корешков. Тяжелые шторы закрывали широкое трехстворчатое окно.
И все это было бутафорией.
… Вердикт врачей на "Гелиосе-5", был единодушен: никаких космических полетов. Только Земля. Выслушав его, Горюнов испытал чувство мрачного удовлетворения — теперь никому, ничего не надо было объяснять.
Даже себе.
Дедовский дом на берегу реки, точная копия воссозданная по его ментограмме, источал запах дерева и свежей краски. Ничего, решил Горюнов, в первый раз обходя пустые и от того гулкие комнаты, через месяц — другой запахи исчезнут. Обживусь. Но прошло уже полгода и теперь он твердо знал: затея провалилась — дом так и не ожил, оставаясь хорошо выполненной декорацией. Подобием.
"Как вся моя жизнь, подумал он, озираясь. Как вся моя жизнь…"
Стук в дверь прервал его мысли.
На ступенях крыльца стояла женщина. При виде Горюнова она улыбнулась. Но улыбка эта была смущенной.
— Наконец-то я вас нашла.
— Вы ошиблись, — буркнул Горюнов. — Не знаю, кто вам нужен, но безусловно не я.
— Безусловно вы, Николай Сергеевич, — последовал быстрый ответ. — Впрочем, если помешала…
— Проходите, — он пожал плечами и отступил в сторону.
Женщина шагнула через порог и двинулась по анфиладе комнат легкой танцующей походкой. Горюнов шел позади, молча дивясь происходящему.
— А у вас тут просто замечательно, — заметила она, становясь посреди кабинета. — Обстановка конца двадцатого века. Я угадала?
— Угадали.
Она кивнула. И кивок этот и поза выдавали скрытое смущение.
— В нашем музее есть раздел посвященный этому времени.
— Так вы музейный работник, — догадался Горюнов. — Должен вас огорчить: здесь все подделка — дом, обстановка, лампа вот эта…
— Но вы то настоящий, — серьезно произнесла женщина. — Вы — настоящий…
Мне бы ее уверенность, подумал Горюнов.
— Даже если это так, интереса для музея я не представляю. Никаких рассказов о добрых старых временах не ждите…