Индеец с тротуара (сборник)
Шрифт:
Всю неделю Лоретта со страхом гадала, как прихожане воспримут эти последние четыре строчки, казалось бы, ставившие под сомнение святая святых их вероучения. Но Слепой Эдди не дал никому опомниться. Аплодисменты в церкви не были приняты, поэтому Эдди не стал их дожидаться, а, быстро сменив тональность и перейдя на оглушительное форте, неожиданно
Четверо юных певцов не заставили себя долго ждать, а сзади их поддержал мощный сорокаголосый хор, поднявшийся со своих мест.
— Все вместе! — скомандовала преподобная Мэми, призывно поднимая руки. — Теперь все поют!
В следующий момент все, кто был в церкви, встали и запели.
Когда гимн был пропет один раз, Слепой Эдди снова заиграл тихо, и под его аккомпанемент преподобная Мэми произнесла заключительные слова своей проповеди.
Вслед за этим гроб в сопровождении плакальщиц медленно вынесли из церкви. Наблюдая за процессией, Лоретта чувствовала себя изнуренной, опустошенной и одновременно как бы умиротворенной. Она поняла теперь, почему миссис Джексон не хотела, чтобы похороны Джетро проходили в скромной, формальной обстановке. Во всех этих криках, слезах и других крайних проявлениях чувств было нечто, что успокаивало вашу… вашу…
Душу. Другого слова Лоретта не нашла.
Глава 16
Через неделю по всему Лореттиному маршруту от школы до мастерской на заборах и телефонных столбах появились своеобразные произведения искусства. Чья-то талантливая рука нарисовала мастерские карикатуры на Фесса — драчливо выступающий подбородок, круглый нос, выпученные глаза за массивными очками — и снабдила их издевательскими подписями. «Диктатор», «Адольф Гитлер», «Гангстер», «Аль-Капоне» — вот лишь некоторые из них. На столбе напротив мастерской со вкусом выполненный плакат коротко призывал: «Долой диктаторов!», и никаких иллюстраций.
Рассмеявшись, Лоретта зашла внутрь мастерской и застала такую картину; Фесс, держась за скулу, поднимался с пола, а над ним стоял Кэлвин.
— Привет, Лу, — сказал Кэлвин и пальцем указал на свою жертву. — Этот парень считает себя искусствоведом. Ему не нравится манера, в которой я выполнил его портреты. А я, как тебе известно, терпеть не могу, когда критикуют мои работы.
— Ах ты, маленький… — поднявшись на ноги, начал Фесс и попытался неожиданным ударом справа заехать Кэлвину в челюсть. Но тот левой рукой отбил удар, а правой ударил Фесса в глаз. Фесс снова рухнул на пол.
Щеки у Кэлвина разгоряченно пылали, но дыхание было ровным. Похоже, он уже совсем поправился, подумала Лоретта.
— Ну, мне пора бежать, Лу, — обезоруживающе улыбнулся Кэлвин. — Прости за нарушение устава, но мне надо было разобраться с этим типом. Я с удовольствием заплачу штраф.
Когда он вышел, Лоретта вздохнула. Она была рада, что Кэлвин так быстро восстановил силы, но теперь они будут редко видеться, и Лоретте будет нелегко к этому привыкнуть. Как было здорово, когда Кэлвин жил у них в доме! Каждый вечер, после того, как Лоретта приносила ему поднос с ужином, они с Кэлвином пускались в длинные разговоры о книгах, о друзьях и родственниках, о днях детства и планах на будущее — обо всем, что их интересовало. Лоретта сильно привязалась к этому мальчику, который помнил свою мать лишь как «что-то мягкое»; который обнаружил свое призвание к искусству,
Да ты знаешь: «Рагу из шейных позвонков, 35 центов»; который мог смеяться и шутить над всеми своими бедами, но с удивительной серьезностью относился к своей работе и наивно мечтал поступить в художественную школу.
Ну ничего, улыбнулась про себя Лоретта, если он будет продолжать драться по очереди с каждым, кто его бил, скоро ему снова понадобится мамина медицинская помощь.
Штраф был нововведением, которое предложил Вильям. Ребята договорились, что члены клуба будут отныне вносить по пятидесяти центов в клубную казну за «любой случай драки, сквернословия или иного скандального поведения». Дэвид был избран казначеем, но все взимаемые им деньги почему-то отдавал на хранение Лоретте. Возможно, он не доверял самому себе: обычно у него не было ни гроша. Таким образом Лоретта получила на этой неделе уже четыре доллара. А ведь был только вторник — наглядное свидетельство того, какой веселой компашей по-прежнему оставались ее друзья.
Впрочем, они понемногу исправлялись. Вновь с трудом поднявшись на ноги Фесс удивительно достойно перенес свое унижение.
— Куда делся этот ребятенок? — спросил он, оглядываясь. — У него бесподобный прямой правый. Хотел пожать его руку.
— Упорхнул воробушек, — пошутила Лоретта, подняв глаза к потолку. — Ты что, не слышал, как он пролетел над крышей?
— О женщины! — с отвращением произнес Фесс. — Разве вы способны оценить мужское искусство самообороны?
— Не угодно ли уплатить пятьдесят центов, которые вы мне задолжали, — ответила Лоретта.
— А-а-а, — вновь поморщился Фесс, но деньги уплатил и заковылял к пианино, возле которого несколько мальчишек сражались со своими новыми музыкальными инструментами. Мистер Лючитано пока не появился, и Слепой Эдди заполнял паузу тем, что наставлял Дэвида в обращении с его новым контрабасом. Собственно, контрабас был далеко не новым; одна струна у него была порвана, а из-под облупленного лака выглядывала клееная фанера; но для инструмента ценой в какие-то двадцать долларов он был в отличном состоянии.
— Итак, сынок, контрабас — это как большая, упрямая женщина, — объяснял Слепой Эдди. — Ты должен показать ей, кто из вас хозяин. А то она скрутит тебя на всю жизнь. Бери ее за шейку. Так. И дай ей пару шлепков.
Шлепки у Дэвида получились превосходно, но играть он не мог. Пока он, к неудовольствию окружающих, демонстрировал это обстоятельство, Фрэнк извлек несколько не то блеющих, не то мычащих звуков из своей новой (но тоже подержанной) трубы.
Слепой Эдди вынужден был отметить, что оба музыканта пока еще далеки от совершенства в своем исполнении. Оценка Фесса была более суровой.
— Вы, мужики, напоминаете мне стадо больных животных, — заявил он. — Отдайте вы лучше эти инструменты кому-нибудь другому, а сами займитесь делом.
Засунув руки в карманы, он нервно расхаживал вокруг пианино. Лоретта тихо засмеялась. Она понимала, чего он ждет: он хочет, чтобы они спели одну из песен на его стихи. У Лоретты было такое впечатление, что эти песни стали для Фесса своего рода наркотиком: он и дня не мог прожить, не услышав их в чужом исполнении. Удовлетворив свою потребность, он тут же удалялся, радостный и умиротворенный. Но он был слишком горд, чтобы прямо попросить об этом. В самом крайнем случае он позволял себе насвистывать одну из мелодий, как теперь «Блюз голодного кота».