Индеец с тротуара (сборник)
Шрифт:
— Тебе это нравится?
Она пожала плечами, состроила гримаску.
— Это же музыка, — сказала она так, как обычно говорят: «Это же жизнь». Правда, с несколько другим оттенком.
— Так ты хочешь стать учительницей музыки?
— Ну нет! — сказала она точно таким же тоном, каким чуть раньше произнесла слово «дерьмо». — Только не учительницей. Буду заниматься именно музыкой.
В ее голосе звучал такой гнев, — Тарзан, да и только, — но злилась она явно не на меня. У нее был чудесный голос, чистый и нежный, и эти нотки ярости в нем…
Я принялся кривляться, изображая обезьяну.
— Никаких учителей, уф, уф! Слопаем учителя?
— Тощий был учитель, одни кости! — сказала Натали.
Человек, сидящий через проход от нас, посмотрел на нас так, будто готов был загнать нас в тьмутаракань какую-нибудь. Такой взгляд сплачивает.
— А ты куда собираешься?
— Уф, уф, я профессиональный горилла. Я прохожу Высшие курсы Укрощения и Национальной Экономики. — И я показал ей, как я укрощаю свой ранец и как ловко поедаю блох. Потом добавил: — Я собираюсь стать учителем.
Это почему-то рассмешило нас больше, чем все мое фиглярничанье, мы оба покатились со смеху.
— Это ты серьезно?
— Да нет, не знаю. Может быть. Зависит от того, пожалуй, в какой институт я пойду.
— А в какой бы ты хотел?
— В МТИ.
— В Техасский институт психологии?
— Нет, в Массачусетский технологический институт, на матфак: наука, лаборатории, целые гектары лабораторий. И посвященные в белых халатах озабоченно крадутся к тайнам вселенной. Прямо чудище Франкенштейна!..
— Да, — сказала Натали. И в этом ее «да» не прозвучало ни вопроса, ни бездумного согласия, ни насмешки, ни равнодушия. Только твердая уверенность: «Да», — и все тут. — Это ты здорово придумал.
— Нои дорого обойдется.
— О, с этим-то ты как-нибудь справишься.
— Как?
— Стипендия… работа. Поэтому я и даю уроки. Чтобы поступить этим летом в Тенглвуд.
— Тенглвуд? Это в Нью-Саус Уоллес?
Она усмехнулась.
— Это такая музыкальная школа.
— Недалеко от Техасского института психологии, да?
— Точно.
Мы подъехали к моей остановке. Я поднялся и сказал:
— Пока.
И она ответила:
— Пока.
И я вылез под дождь. Уже после того, как я сошел, я сообразил, что мог бы проехать с нею еще два квартала и мы худо — бедно, но закончили бы наш разговор. Он оборвался так неожиданно. Я подпрыгивал, продолжая свои обезьяньи штучки уже под дождем, но она сидела у окна с другой стороны. Автобус тронулся. Никто меня не видел, кроме дяди, который готов был так далеко загнать нас. Он быстро обернулся и подмигнул мне.
Я рассказываю так скрупулезно о моем разговоре с Натали Филд в автобусе, — об этом ничего не значащем разговоре — потому, что для меня он был чрезвычайно важен. Уже одно то, что само по себе незначительное приобретает такое значение, очень важно.
Очевидно, раньше я представлял себе важные события как нечто торжественное, грандиозное, сопровождаемое приглушенным пением скрипок. И очень трудно согласиться с тем, что поистине значительные события — это обыкновенные маленькие случайности и неожиданные решения. А когда начинается музыка, и всеобщее внимание, и церемониальные одежды — тут уж ничего мало — мальски значительного нет и быть не может.
Прочно засело в моей голове из нашего с нею разговора одно слово, самое обычное, без особого смысла. Не ее внешний вид, не то, как она глядела на меня, не я сам, в роли клоуна изо всех сил смешивший
И в самом деле, все менялось к худшему. Наверное, это началось давно, очень давно. Но машина стала той последней каплей, которая переполнила чашу.
Видите ли, вручая мне машину, мой отец как бы говорил: «Вот кем я хочу тебя видеть: нормальным американским подростком, который обожает свою машину». И, передав ее мне, он лишил меня возможности сказать то, что я наконец осознал: «нормальным американским подростком» я никогда не был и быть не собираюсь, и по этой причине я нуждался в помощи, чтобы понять, кто же я такой и где мое место. Но сказать все это отцу значило бы заявить: «Забери свой подарок, не нужен он мне!» Мог ли я пойти на это? Ведь он душу в него вложил. Ведь это было лучшее, что он мог мне подарить. И сказать ему: «Убирайся ты со своей машиной, папа, не нужна мне она». Так?
Кажется, мать понимала это, но мне ее понимание было до лампочки. Моя мать была и остается хорошей женой. Быть хорошей матерью и хорошей женой — дело первой важности для нее. И она действительно хорошая мать и хорошая жена. Она никогда не унизит моего отца. Она по мелочи командует им, это уж как положено, но никогда на него не ворчит, не обрывает его, как поступают другие женщины — я не раз слышал — со своими мужьями; во всех больших делах она его поддерживает — он у нее всегда прав. И она содержит в чистоте дом, очень хорошо готовит, к тому же печет домашнее печенье и всякие вкусности, и рубашка чистая для нас у нее всегда наготове, а когда обществам «Мускуляр Дистрофи» или «Марш Дайм» требуется секретарь или сборщик взносов, она и это берет на себя. А если вы считаете, что кормить — поить, обихаживать семью, пусть маленькую, да так вести хозяйство, чтобы все было в ажуре и тихо — мирно, дело несложное, вам не мешает побыть на ее месте год — другой. У нее много работы и забот полон рот. И при этом
— подумать только! — она боится заняться чем-нибудь, кроме нас и хозяйства. Не за себя боится, боится, что если займется чем-нибудь другим, нас запустит, все в доме пойдет наперекосяк, и она перестанет быть хорошей женой и матерью. Ей кажется, что она все время должна опекать нас. Она даже не находит времени почитать роман. Думаю, что она не читает романы еще и потому, что, если бы ее заинтересовал, захватил какой-нибудь роман, она оказалась бы где-то далеко, сама по себе, вдали от нас, не с нами. А это, с ее точки зрения, недопустимо. Так что, если она и читает иногда, то только журналы о приготовлении пищи и по искусству украшать интерьер, и еще один — о немыслимо дорогих путешествиях в места, куда она никогда не согласится поехать. Мой отец проводит массу времени у телевизора, она же никогда толком не смотрит его: если даже они сидят вместе в гостиной, она в это время либо шьет, либо вышивает, либо подсчитывает дневные расходы, либо составляет списки должников «Марш Дайм». И всегда готова вскочить и помчаться по каким-нибудь неотложным делам.