Игра слов
Шрифт:
Она в этих словах – жила…
На последние деньги – четыре рубля —я купила коту красный окорок, длятого, чтоб за весь побирушкин свой векон наелся, как ест каждый день человек……А вот кота, кстати, – совершенно не помню.
Только его жадное чавканье дурной ливерной колбасой с говорящим прозвищем «собачья радость».
Не только собачья, как выясняется…
Странно, да?
Стихи помню – кота нет…
…СемьА вот печенье и сыр – помню очень хорошо.
Обычная по тем временам закусь под сухонькое.
Вот только как эта нехитрая снедь умудряется становиться настоящей высокой поэзией, – я и тогда не понимал, да и, если честно, – сейчас тоже не всегда догоняю…
Не того профиля способности, извините.
Видимо, для этого надо было не играть в слова, а жить в них.
А это уже – совершенно не мой диагноз: я всегда относился к себе довольно иронически, а «тонкие душевные терзания» вкупе с пафосом старался нещадно душить, искренне полагая источником дурновкусия.
Как говорит моя нынешняя жена: у тебя отвратительно здоровая психика, не убавить и не прибавить.
Сам удивляюсь.
Для прозы это – нормальный диагноз.
Для поэзии – приговор…
Мы жалели гостей, как хороших людей,что не знали, о как мы с котом прехитры,как мы ждем проводить и окончить содом,и обратно нестись, кот со мной, я с котом,а вернувшись, ходить и ходить все гуськом,да по всем этажам в красном доме на слом……Поссорились мы нелепо и, в принципе, закономерно.
Из-за бродячего призрака идей коммунизма.
Ага.
Не шучу.
Так оно и было.
Ничего смешного…
…Надо сказать, что водку в ту пору прекрасную молодые русские поэты пили мало и редко.
Не верите?
А зря…
Зачем ее, простите, пить, когда вокруг так много куда более дешевого и вкусного портвешка продается?
А мы, хоть и словесники, – но и в арифметике тоже немного смыслим.
В смысле, – считать умеем.
А портвешком, кстати, – уж нахлобучит, так нахлобучит…
Но в тот раз нам как раз – простите за невольный каламбур – как раз с портвейном-то и не повезло.
Не было его, миленького и любименького.
Вот и пришлось закупать горькую, как сама жизнь, и вызывающую при употреблении точно такой же рвотный эффект «андроповку».
И какой-то колбасы типа «собачья радость» вместо привычного сыра с печеньем.
Игорь, правда, чтоб немного сгладить разницу во впечатлениях, прикупил в Елисеевском грамм двести ароматной молотой «арабики»: турка у Галки в наличии имелась, а варка кофе Афониным искренне почиталась, даже была для него – священна. У меня вообще было ощущение, что эта процедура у него на третьем
А может – и на втором.
Игра в слова давно уже стала для него судьбою, а женщины – так, приятным к ней дополнением, не более того.
Такой уж он был человек, что поделаешь.
Тогда был.
Сейчас – не знаю.
Увы…
…Ну да ладно.
Вопрос «куда ехать», естественно, не стоял.
Само собой – к Галке.
Еще на прошлой неделе договаривались…
…С самого начала все не так пошло.
Да еще и водка эта дурацкая.
Вот и договорились до общественно-политического строя.
Срамотища…
…Надо сказать, что на закате советской империи, что бы сейчас ни говорили о своем героическом прошлом «кухонные бойцы» той счастливой эпохи, диссидентом было быть модно и достаточно безопасно.
Если не переходить определенную грань, разумеется.
А так, анекдоты «про дорогого Леонида Ильича» рассказывало и слушало столько народу, включая и номенклатурных работников, что вполне могло хватить не на одну стройку века.
Просто – они были никому не нужны.
Ни стройки, ни, простите, рассказчики.
Нет, самых-то буйных и сумасшедших, разумеется, – изолировали любым удобным образом. Предпочитая все-таки гуманно высылать из страны, к чему многие из этих людей, не скрываясь, и стремились.
Но вот остальные…
…Власть, судя по предпринимаемым ею шагам, даже футбольных фанатов больше опасалась: те, пусть и не обремененные подходящей по случаю антисоветской идеологией, были способны хоть на какие-то активные действия.
А диссидентам по умолчанию было предложено тихо сдохнуть самим, без постороннего вмешательства. Под звон бутылок с портвейном, тихое потрескивание настроенных на «Голос Америки» спидол и шаманские завывания о либеральных ценностях и величии их несгибаемых носителей. В собственном интеллектуальном дерьме, на насквозь прокуренных кухнях, о «задушевных беседах» на которых они до сих пор ностальгируют.
На этих кухнях почему-то пахло кошками и совсем чуть-чуть – дурно почищенным мусоропроводом.
Но мне хватало.
«Запах затхл, и восток – не восторг, что мне делать с аллергией на запахи», – писал мудрый и от этого вечно грустный экстрасенс Меламедов.
Ну, а накладываясь на и без того душную атмосферу бледно-поганочного литературного андеграунда, сия модная интеллигентская шняга давала такой поразительный эффект, что нормальному человеку в одном помещении с этими сумасшедшими находиться становилось решительно невозможно: немедленно хотелось самого что ни на есть обыкновенного глотка свежего воздуха.
Пусть даже и московского, неприемлемым образом загазованного.
Словом, диссидентом мне быть не хотелось – и не довелось – в те годы чисто по эстетическим соображениям: глядя на заросшие бородами вдохновенно-шизофренические лица, вынужденно обоняя запах давно не мытых тел (вот почему, сука, если ты диссидент, то тебе тупо не положено мыться?!), меньше всего мечталось о том, чтобы быть на эти человекоподобные существа хоть в чем-то похожим.
Не годился я на роль борца с кровавым режимом.