i d22eb7fa14baa6c4

Unknown

хватает дыхания.

– Нет. Еще рано. Ты не почувствуешь его.

– Жаль. Я хочу слышать своего сына, чувствовать поддержку.

– О чем ты?

Я ощущаю, что эти слова Графа не пустой звук. Его что-то очень сильно беспокоит.

– Я боюсь не справиться со всем этим. Лучше было, когда никто не управлял мои

сердцем и чувствами. Легче ощущать себя бесчеловечным. Роботом, что не ведает любви.

Эмоции зашкаливают через край. Граф открывается мне. Я беру его

лицо в ладони и

внимательно смотрю на него. Стараюсь запомнить каждую его черточку. Не знаю зачем, но так... на всякий случай.

– Ты жалеешь, что познакомился со мной?
– с замиранием сердца я жду его ответа.

– Что?! Ты спрашиваешь меня о таком?! Это я должен спрашивать тебя: жалеешь ли

ты о том, что я испоганил тебе твою жизнь.

– Моя жизнь — это ты. Наш ребенок и ты — все, что я желаю.

– Не такой она должна быть в твои семнадцать лет. Не такой. Прости меня, - целует он

меня, едва прикасаясь. Он боится причинить мне боль. Он боится уничтожить меня. А я

боюсь, что он уже уничтожен мной. И осознание этого сильно давит.

– Граф, - он замирает.
– мы сможем все преодолеть. Ты только будь рядом со мной.

Хорошо?

– Хорошо.

Это то слово, что мне нужно услышать. Я спокойно проваливаюсь в сон, ощущая руку

своего любимого поверх моей.

***

Проходит три месяца бесконечных мытарств Графа и моих попыток дожить еще один

«лишний» день.

Все это время я остаюсь в палате, что оборудована в лаборатории специально под

меня. Лишь бы я была рядом с Доком, рядом с жизненно-необходимым штампом, который

день ото дня действует все слабее и слабее. Его сила над ослабевает. Ребенок же

становится лишь сильнее. Он уже вовсю толкается и пихает меня, не давая спать ночами.

А днем мне совсем не сомкнуть глаз: Док все время «пытает» меня новые способами

сбивания температуры. Она уже поднимается от тридцати девяти до тридцати девяти и

семи. Мне остается совсем немного.

Граф приходит каждый день ко мне и просиживает около моей постели до вечера. Он

выглядит измотанным и уставшим. Все чаще я вижу на его руках синяки с

кровоподтеками, если он не успевает одеть свою рубашку поверх майки. Он

отмалчивается на все мои вопросы, а я не могу устроить ему истерику или скандал — нет

сил.

На его лице лишь изредка появляется некое подобие улыбки, когда он разговаривает с

ребенком, гладит мой изрядно увеличившейся живот и прикладывает свое ухо к нему, чтобы услышать своего сына. Лишь на это мгновение нас становится спокойно и легко.

Мы наслаждаемся друг другом.

Он зовет сына Принцем. Мы думаем, что

это должен быть сын... Пинается он сильно.

Граф и я хотели узнать точно, сделав УЗИ, но Док предостерег нас от этого. Он не

знает как это может повлиять на плод и к чему это приведет для меня. Граф тут же

отказывается от этой идее. А мне жаль... Я даже пару раз пытаюсь его переубедить, но

Граф непреклонен: он не позволит мне рисковать. Я замолкаю. Приходится.

Теперь, я просто верю ему и ночью, пока меня оставляют все в покое, чтобы дать

поспать, я разговариваю со своим Принцем, надеясь, что он хотя бы запомнит мой голос.

Вот и сегодня, рано утром, я глажу живот и баюкаю и себя, и его тихой песней. Она

немного заунывна, но мне нравится и лежит к душе.

– Ты красиво поешь, моя любовь, - без стука входит Граф. На нем белый халат. Док, кажется, все-таки довел до него эту «светлую» мысль, что в таких учреждениях требуется

стерильность и осторожность.

– Спасибо. Будила нашего Принца. А как тебе спалось?

Он прикасается к моему лбу рукой: его ритуал изо дня в день. Он хмурится, проверяя

мою температуру. Она неизменна. И неизменна высока.

– Не хмурься, ты пугаешь меня таким видом, - убираю я его руку своей, касаясь ее

губами.

– Я злюсь не на тебя, ты знаешь.

– Знаю, можешь и не повторять лишний раз.

– У меня для тебя есть и радостное событие, - не отпускает мое внимание от себя ни

на минуту Граф. Я слушаю, но мешает противный писк приборов. Он стал уже

привычным для меня.

– Какое же?

– Сейчас пасмурно. И нет солнца.

Я улыбаюсь.

После того, как обнаружилось влияние солнечного тепла на мое состояние, Граф

закрыл все окна в палате плотной тканью, что никогда не пропустит и капельку света.

Хотя Док и говорит, что то явление временное и частично повлиял стресс, Граф не

хочет ничего слышать. И вот сегодня, он говорит о погоде, а значит и о возможности

увидеть природу.

Но мои даже самые смелые предположения оказываются неверными. Граф непросто

говорит о том, что откроет мне окна, он говорит о прогулке. Недолгой, но самой

настоящей прогулке.

– Серьезно?!
– не верю я ему.

– Серьезно. Док разрешил.

– Я так рада, - обнимаю я его шею, утопая в сильных объятиях.

– Знаю, любимая. Знаю. Вставай только аккуратно. Я понесу тебя.

– Я хочу сама!
– мое упрямство и желание пройтись дальше, чем до туалета или

маленького столика, который стоит в другом конце палаты и где я ем, больше, чем когда-