Хранители Братства
Шрифт:
– Договор аренды у меня в банковской ячейке, не здесь.
– Я так и думал.
– Я дам тебе сейчас письменное обещание, – сказал Флэттери, – передать договор аренды завтра при первой же возможности. Нет, завтра в банке выходной. Значит, в пятницу.
– И вы укажете в этом письме, что мы обладаем опционом на продление договора? – спросил я.
Флэттери насупился.
– Я тебя ненавижу, – выдавил он.
– Но вы это сделаете.
– Да, сукин ты сын, я это сделаю.
Он склонился над бумагой, начав писать, но тут вдруг раздался стук в дверь. «Это Эйлин», – подумал я, и ноги мои подкосились. Флэттери,
– Проверь, кого там черти принесли.
– Ладно.
Я отпер дверь, но за ней оказалась не Эйлин, а ее мать. Она с взволнованным видом вбежала в кабинет.
– Дэн, какой-то мужчина в длинном балахоне только что ударил Фрэнка!
Дэн Флэттери бросил на жену такой разъяренный взгляд, что она отшатнулась на шаг.
– Что?
– В одеянии, как у этого дже… – Она пригляделась ко мне. – О, вы же тот брат.
– И снова здравствуйте.
– О, – произнесла она, вспомнив еще что-то, связанное со мной. – О, вы же тот брат.
– Боюсь, что так, – кивнул я.
– Маргарет, убирайся отсюда к черту! – рявкнул Флэттери. – Пусть Фрэнк сам расхлебывает кашу, что он заварил.
Наградив меня чередой ошарашенных, недоверчивых, но вместе с тем любопытных взглядов, миссис Флэттери вышла. Я снова запер дверь, а Дэн Флэттери продолжил писать.
Много времени это у него не отняло, после чего он протянул мне лист через стол.
– Полагаю, ты захочешь прочитать.
– Пожалуй, стоит, – согласился я.
В письме все было именно так, как обещал Флэттери.
– Спасибо, – сказал я.
Он поднялся из-за стола, ухитрившись не снести правым плечом кондиционер.
– Позволь мне кое-что тебе сказать, – произнес Дэн Флэттери.
– Да?
– Не хочу, чтобы у тебя осталось обо мне неверное представление, – пояснил он. – Я даю тебе эту бумагу не по моральным соображениям. Я деловой человек, несущий на себе груз ответственности, а мораль можешь засунуть себе в задницу. Я передам вам договор аренды, потому что хочу, чтобы монастырь стоял на своем месте – там, где он сейчас – вместе со стеной и тобой за ней, и хочу, чтобы так все и оставалось. Потому что, если я когда-нибудь встречу тебя на улице, клянусь тем крестом, что ты носишь, я тебя растопчу.
– М-м, – протянул я.
– Прощай, – отрезал он.
Не так-то просто было обратить пятнадцать монахов и мистера Шумахера из участников вечеринки обратно в странников. Все они веселились напропалую. Мне пришлось объяснить брату Оливеру, что Эйлин на пути сюда, и тогда он задействовал свой авторитет и чувство срочности вдобавок к моей панике, и коричневые рясы, наконец, стали отделяться от толпы гостей вечеринки.
Я вышел наружу и остановился возле автобуса, стараясь не смотреть на дорогу. Что я буду делать, если на темной улице появится машина, замедляя ход, прежде чем свернуть на подъездную дорожку? Мне нужно сесть в автобус – вот, что я должен сделать – и сидеть там в темноте, даже не глядя в окно. Вот, что я должен сделать. Вот, что я должен сделать.
Братья
Так все выглядело для остальных. «Замечательно!» – говорили они мне. – «Поздравляю! Не представляю, как тебе это удалось?» и тому подобное.
Они похлопывали меня по плечу, пожимали руку, улыбались. Они любили меня, а я все поглядывал на дорогу, но ни одна машина так и не появилась.
Брат Мэллори вышел из дома ухмыляясь и облизывая содранные костяшки пальцев.
– Ну и ночка! – воскликнул он. – Я никогда тебя не забуду, брат Бенедикт.
Последними вышли брат Оливер и мистер Шумахер, рука об руку. Они, улыбаясь, подошли ко мне; брат Оливер постоял рядом, пока мистер Шумахер садился в автобус. Я смотрел на дорогу.
– У нас не тюрьма, – сказал брат Оливер. – Ты можешь уйти, если пожелаешь.
– Я знаю. Не хочу. Просто… Альфред Бройл – такие дела.
Аббат никак не мог понять, что я хочу этим сказать, поэтому просто потрепал меня по плечу и что-то неразборчиво пробормотал.
– Будь хоть мизерный шанс, что это сработает, – сказал я, – я бы остался прямо сейчас. Хоть какой-то шанс. Но я не подхожу для нее, а спустя некоторое время я бы понял, что она не подходит для меня. И после того, как мы исчерпали бы друг друга, мы просто не смогли бы нормально жить дальше. Мне так жаль оставлять ее… с тем, что у нее останется.
– Но что это значит для твоего призвания, брат? Для твоей веры?
– Брат Оливер, – сказал я, – честно говоря, я уже сам не понимаю, во что верю. Верю ли я в Бога, или просто в тишину и покой. Но в чем я твердо уверен: во что бы я ни верил – это не здесь. Единственное место, где я могу обрести то, во что верю – наша обитель.
Шофер автобуса погудел, привлекая наше внимание. Он был недоволен; рассчитывал, что мы останемся за полночь, а его оторвали от твиста в столовой. Просигналив еще раз, он крикнул нам через открытую дверь:
– Вы едете или нет?
– Едем, – сказал я. – Идемте, брат Оливер.
Наш автобус отъехал на полквартала от особняка Флэттери, когда мимо – в противоположном направлении – промчался автомобиль. Я привстал и вытянул шею, вглядываясь в заднее окно. Легковушка свернула на подъездную дорожку к дому, где все еще продолжалась вечеринка.
Суббота, девять вечера. Я сидел на скамье в часовне, ожидая своей очереди встретиться с отцом Банцолини – впервые с моей поездки в Пуэрто-Рико. У меня накопилось множество грехов, взывающих об исповеди. Мне следовало бы сейчас припоминать их со страхом и чувством раскаяния, но вместо этого я с облегчением и радостью улыбался, видя вокруг привычное окружение.
Дом. Я дома и останусь здесь. Я даже отказался от Странствия за «Санди Таймс», с удовольствием передав эту обязанность брату Флавиану (и путь теперь он беспокоится о цензуре). Внешний мир уже почти улетучился из моего сознания, и я снова становился тем, кем всегда был.