Хранить ее Душу
Шрифт:
Ощущение было феноменальным — даже если боль пыталась его разбавить. Она извивалась, не зная, что чувствует на самом деле, пока по коже рук и ног пробегали мурашки. Его язык немного отступил, посылая искры противоречивых чувств боли и удовольствия, прежде чем снова толкнуться вперёд.
Из неё вырвался стон — и тут он внезапно замер.
Его глаза вспыхнули красным.
Из его груди вырвался свирепый рык, не похожий на прежние. Она услышала, как его рука скрежетнула о постель, почувствовала, как она сжалась на её бедре, когти впились в кожу.
Ох,
Кровь. Он чувствовал её запах. Он ощущал её вкус — и это послало по нему дрожь непостижимого голода.
Пульсирующая, болезненная, пронзающая хватка желания в его паху, которая прежде была поразительной в своей свободе и силе, сменилась чем-то тёмным. Невидимые руки вцепились в его череп и сжали мозг, маня утолить голод, насытить жажду плоти.
Он втянул язык обратно, позволяя вкусу крови заполнить рот целиком, впитывая его. Из его челюстей вырвался рык, когда он раскрыл их шире. Он наклонился вперёд, зависнув над её животом, прижимая её к постели ладонями на бёдрах, с намерением вонзить острые клыки в её податливую плоть.
Съесть.
Поза напрягала его тело, штаны прижимались к паху, и это послало по нему дрожь, взъерошив всё его существо — человеческое и нечеловеческое, суставы и кости. Желание на миг прорезало голодный туман, дав ему достаточно ясности, чтобы задуматься.
В его глазницах вспыхнул белый свет, полностью вытесняя все цвета. Страх разорвал Орфея изнутри. Он сел на колени, рык оборвался, когда он отпустил её и обхватил ладонями свой череп.
Теперь, когда он вновь мог мыслить, он прятал запах крови под собственными ладонями, чтобы не сорваться обратно в безумие.
Рея поспешно отползла от него, без сомнения понимая опасность, которую означали его красные глаза. Но теперь они были белыми — знак того, что голод отступил. Пока что.
— Я причинил тебе боль, — хрипло выдохнул он, зная, что она истекала кровью, потому что он ранил её.
Запах крови был слабым — всего несколько капель, — но она коснулась его языка напрямую и отозвалась в нём песней.
Он всё ещё чувствовал запах её желания — он был повсюду на его морде, так же как и вкус её оргазма и возбуждения всё ещё ярко ощущался на языке. Его тело жаждало этого больше, чем её плоти, но страх не отпускал.
— Н-нет, всё в порядке, — ответила она тихим голосом.
Она прижала руки к груди, подтянув к себе колени, словно сворачиваясь от него. От неё не пахло страхом — и это принесло ему облегчение, — а дыхание было таким же коротким и поверхностным, как прежде.
— Но ты кровоточишь, — в глубине его лёгких задрожал жалобный всхлип. — Я не хотел причинить тебе боль.
Я был слишком груб?
Орфей был слишком взволнован, потерялся в её вкусе, в её запахе, в ощущении её вокруг своего языка. Она была такой мягкой внутри.
Он знал, что не мыслил ясно, что недостаточно внимательно относился к её хрупкому, нежному телу, пока пожирал восхитительный
— Думаю, ты порвал мою девственную плеву.
— Твою… что? — он ахнул, наклоняя голову и глядя вниз, в сторону её таза. — Я сломал тебя?
Люди стали слабее за эти эоны?
Ужас пополз по нему. Если он сломал её, разве она не должна кричать и плакать?
— Что? Нет! — она засмеялась нервным смехом, широко распахнув глаза. — Ты порвал мою девственную плеву — это та штука, которая доказывает, что меня никогда не касался мужчина.
— Я… я не понимаю.
Он слышал лишь то, что сломал её, и знал, что причинил ей боль вкусом её крови.
— Ты… э-э… — её щёки вспыхнули ярко-красным. — Ты лишил меня девственности своим языком.
— Твоей девственности? — теперь он понял. Первое проникновение, совершённое мужчиной или женщиной. — Люди истекают кровью, когда это происходит?
— Только женщины! У нас есть кусочек кожи, который называется девственная плева, и она разрывается. — Затем она проворчала, отводя взгляд: — Не могу поверить, что мне приходится это объяснять. Я думала, ты знаешь.
Он едва не зарычал, когда вспышка гнева поднялась в груди.
— Почему я должен знать нечто подобное о людях?
— Потому что ты требовал, чтобы все твои подношения были чистыми! — крикнула она, сжимая руки в кулаки. Её щёки были пунцовыми — сильнее, чем он когда-либо видел.
Она накричала на меня.
Он не мог в это поверить. Люди редко позволяли себе злость по отношению к нему.
— От болезней.
— Подожди… что? — выдохнула она, почти задыхаясь.
Её взгляд резко метнулся к нему. Напряжение в кулаках исчезло, как и вспышка гнева, которую он видел в ней — отражение своего собственного.
— Чистыми от болезней, от недугов, — он наклонил голову в замешательстве. — Я не хотел, чтобы мне передавали умирающих людей.
— О боже, — ахнула она, её взгляд блуждал по постели, осознавая. — Мы всегда думали, что ты имеешь в виду чистоту в сексе — нетронутых девственниц в качестве невест. Мы не знали, для секса ли это, или потому что ты можешь ощущать «загрязнение» тронутого человека. Я не понимала, почему это должно иметь значение для чего-то вроде тебя, но так всё гораздо логичнее.
Чего-то вроде меня.
Она никогда не узнает, но её слова причинили ему сильную боль.
— Тогда… тогда ты не ранена?
Её возбуждение ослабло за время разговора, но он всё ещё чувствовал его запах. Орфей хотел ещё. Ему нравилось это — купаться в её вкусе, слушать её стоны, чувствовать, как её тело дёргается и дрожит от его внимания.
Всё это — от неё, для него, из-за него.
— Было немного больно, но сейчас всё хорошо. Боль быстро прошла.
Её щёки снова слегка порозовели — так заметно на её снежной коже.