Harmonia caelestis

Эстерхази Петер

273

На устроенном по случаю его дня рождения, что это было? нечто большее, чем вечеринка, хотя и не пышный раут, словом, во время мероприятия внимание моего отца было приковано не к оратору, лучшему его другу, а к некой неизвестной даме, к так называемой незнакомке — высокой, не менее 180 см, блондинке с длинными волосами до самой попы или с высокой, достигавшей кончиков волос попой. Мой отец нашел на лацкане своего пиджака длинный белокурый волос и протянул его женщине. Серебрящееся нечто, ничто. Женщина, 180 см концентрированной чувственности, с дружелюбной улыбкой хотела было принять протянутое ей ничто (блоу-ап), но, коснувшись волоса, с отвращением вздрогнула. Гадливость и дружелюбность смешались на ее лице, во всем ее теле. Откуда ей было знать о предположении, о концепции моего отца, согласно которой волос принадлежал ей, и он, мой отец, просто-напросто возвращал его, намекая на некое несуществовавшее их общее прошлое. Хотя, возможно, она испытала бы отвращение и в этом случае. Оратор тем временем забавлял публику рассказом о том, с какой дотошностью мой отец выбирал себе обувь, демонстрировал, как он, сантиметр за сантиметром, изучал верх, подошвы, носки, каблуки, проверял, как ботинки сидят, как гнутся, испытывал их стоя, сидя, лежа и при ходьбе, прогулочным шагом, бегом и останавливаясь как

вкопанный; гости нетерпеливо смеялись. Друг моего отца говорил хорошо, но уж слишком долго. В ответном слове отец ограничился темой обуви; зато эти ботинки, заметил он хладнокровно, даже спустя двадцать лет, то есть по сию пору, остаются ботинками. Друг моего отца обиженно пожал плечами, после чего они обнялись. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, шепнул он моему отцу. Тот снова обнял его. О высокой, не менее 180 см, женщине он совершенно забыл. А следующим утром готов был биться головой об стенку, g марта, в сороковой день рождения его друга, они вместе блуждали в окрестностях Штутгарта, пытались бежать, как позднее с рассеянным самосостраданием объяснял мой отец, ото всех, то есть от самих себя, что, по сути, одно и то же… двое мужчин, в беспросветном тоннеле. Светила полная луна, они сидели в придорожной канаве за околицей швабской деревни неподалеку от Швебиш-Гмюнда, и друг моего отца, которому как раз исполнилось сорок, болтал, словно они находились в салоне (тем самым, всегда напыщенным, подчиненным не теме, а говорящему, жеманным и ядовито-ироничным салонным слогом); предметом импровизированного доклада была манера берлинских женщин одеваться, а главным тезисом — утверждение, что одеваются они откровенно, ничего не держа под спудом, в их лексиконе, как и в их жизни, и слова такого нет, они показывают то, что есть, и что есть, то показывают. Все ясно, сказал мой отец. Отнюдь нет, старина, вот француженки, например, демонстрируют то, что красиво. Если у француженки красивые ноги, она показывает ноги, если же некрасивые, то показывает красивую юбку. Откровенность — типично немецкий, нравственный подход к вещам, в то время как «юбочный», то есть французский — подход эстетический. Все естественное прекрасно. Все ясно, сказал мой отец. Юбиляр со смехом махнул рукой. И тут началась стрельба, где-то рядом, рукой подать, хотя перед тем они тщательно осмотрели местность и удостоверились, что были одни, что сидят вдвоем, на чужбине, под звездным небом. Присмотрись они повнимательней, то увидели бы и падающие звезды, но они их не замечали, отцу, кстати, на них было наплевать, раскаленная грязь, так высказывался он о метеорах. Друг моего отца испугался. Он отнюдь не был трусом, но почувствовал, что сейчас умрет. Ерунда, отмахнулся отец, но все-таки погасил сигарету, чтобы светящийся уголек не привлек к ним внимание. О-о, сказал его друг. На руку моего отца брызнула теплая кровь. Знаешь ли, старина, его друг задыхался, но все же не изменил, не успел изменить светский тон разговора, я никогда не мог избавиться от подозрения, что цель Творения не есть цель этическая, не может быть таковой, я никогда не мог изгнать из себя эту мысль, он с трудом перевел дыхание, изгнать, то есть поступить с нею так, как Господь с первой парой людей; хотя, честно сказать, правя дела свои, мы с Ним находились в несколько разных позициях. Все ясно. Голова друга упала на руку моего отца. И рука его до сих пор не забыла тот легкий удар, тот шлепок, который она ощутила 9 марта.

274

Мой отец точно так же, как отец Пьеро делла Франчески: метафоричен.

275

Иван Топорышкин (псевдоним моего отца) делает заказ на всех сидящих за столом гостей. Вдруг официант говорит: но это невкусно. Все за столом смотрят на него. Это невкусно, повторяет официант, обмениваясь взглядом с каждым из гостей в отдельности, включая Ивана Топорышкина (псевдоним моего папаши). Иван Топорышкин (псевдоним) снова указывает на блюдо под номером 3012 и говорит: я хочу! Но это невкусно, говорит официант в третий раз, записывает номер 3012 и удаляется на кухню. Тут гости, включая Ивана Топорышкина, моего папашу, начинают смеяться. Они все смеются и смеются, утыкаясь лицами в салфетки, расставленные между приборами, и зовут директора. Это невкусно! прыскает мой папаша, Иван, псевдоним, Топорышкин, и снова все утыкаются в салфетки, стоящие перед ними. Какая наглость, говорит директор. Наконец все выясняется, официанта вызывают и увольняют. Кушанья, в том числе блюдо номер 3012, приносит официантка. Блюдо номер 3012 невкусно, говорит мой папаша, Иван, псевдоним, Топорышкин, кладет нож и вилку на стол, берет салфетку. Зовут директора, и официанта восстанавливают на работе. Из историй, подобной этой, мой отец всякий раз черпает новые силы (иными словами: испытывает очередное мгновенье счастья).

276

Мой отец разжирел как свинья. А все почему? Жрал как боров — вот почему. Обожал поесть. И завел даже так называемую ночную кухню, дабы, ежели пожелает его сиятельство, можно было и в три часа пополуночи откушать жаркого из дикого кабана или телятинки с ветчиною по-римски (saltimbocca alla romana). Он так раздался, что кресло под ним пришлось укреплять железными перекладинами, а для помещения живота в столе вырезали полукруг, как будто стол был фанерный, а не «Луи Каторз». Мой отец был страстным читателем, чтение было его жизнью, но из-за вышеупомянутой другой страсти пальцы его превратились в сардельки. Пришлось моему отцу нанять так называемого листальщика — юного мальчика, с большим тактом и замечательным чувством ритма переворачивавшего страницы. Словом, читал мой отец так, как будто был музыкантом. Что и стало после войны одним из самых серьезных обвинений, выдвинутых против него: дескать, в лице листальщика он оскорбил весь венгерский народ. А так называемый листальщик рыдал, где я теперь найду такого графа? Это верно. А что именно мой отец читал, об этом его не спросили. Новой власти поначалу обычно не до того, чтобы интересоваться библиотечными формулярами.

277

Мой отец, великан по имени Великан, сидел как-то перед своей великанской избушкой. Эхма, просидев добрый час, вздохнул великан Великан, не иначе опять надобно замыкать все двери моей великанской избушки на семь замков тем огромным старинным ключом, что мой дедушка подарил мне, когда я еще был мальцом-удальцом. Тут папаша умолк, а потом добавил: Почему? Почему я должен их запирать? По какой причине? Да по причине этих проклятых гномов, которые под покровом ночи норовят украсть у нас, великанских моих отцов, хоть какую-нибудь, по их слову, безделицу: то домишко притырить, то друга, то гору, то Утреннюю звезду.

278

Как офицер генштаба, мой отец в некоторые времена мог бы стать ночным сторожем, но не стал. Ночным

сторожем мой отец не был никогда в жизни, никогда и нигде. Его сменщик, по обыкновению своему, опаздывал, потому что подруга его была дамочка с закидонами, постоянно держала его в напряге, то вдруг соблазнит нежданным свиданием, то повелит доставить ее машину в гарантийный ремонт, вот он и опаздывал. А скажите, едва переводя дыхание, обратился сменщик к моему отцу, это правда, что Гаусс проводил специальные измерения, чтобы доказать существование неевклидовой геометрии? Мой отец начал собирать вещи, за небольшое опоздание он зла на напарника не держал. Времени у него было все равно что у графа. Нет, неправда. Лично мне известны по меньшей мере два независимых друг от друга исследования, где доказывается, что это легенда, которую сочинил Сарториус фон Вальтерсгаузен, геолог и закадычный друг Гаусса. Светало, они обменялись рукопожатием; на город надвинулось красноватое марево — некий космический конъюнктивит на выплаканных глазах.

279

Персидский шах подарил моему деду говорящего попугая. Говорил попугай по-немецки, причем довольно свободно, хотя и не без ошибок (der-die-das, падежные окончания), так что экзамен по языку он не сдал бы даже на меди-уровне. Окраска его была просто невообразимая. По небрежности моего отца попугая этого съела кошка. В бессильном отчаянии мой отец повесил ее. Дед тут же призвал к себе моего отца, мой отец тут же извинился, заявив о готовности стоически перенесть все последствия, вытекавшие из сурового и неотвратимого родительского суда. Встань, дикарь и балбес, и сегодня не смей показываться мне на глаза, а уж завтра поговорим. Мой отец добровольно заперся в своей комнате и всю ночь мучился угрызениями совести. Он боялся Бога, боялся отца. Боялся и трепетал. Наутро вся семья молилась перед дверью блудного сына, как бы все еще отлученного от нее. Но завтракали после молитвы все вместе, наказания не последовало, да в нем и нужды не было, оно ведь уже совершилось, и дедушка только сказал: Ешь, сынок, и не унывай. То есть дед вселился в личность моего отца как некое супер-эго. И так происходит из поколения в поколение где-то с конца пятнадцатого столетия. Мой младший брат разводит сейчас собак, сестра трахается с внуком шаха, ну, а чем занимается старший сын моего отца, ведомо только Богу.

280

Мой отец может быть и веселым, и щедрым — при условии, что мы с должным тактом относимся к его мелким слабостям. Так, невесть почему он не любит грязных ногтей и терпеть не может, когда некоторые во время еды подпихивают кусок большим пальцем. О Боже, да не большим же пальцем! вопит он в подобных случаях с гримасой отвращения на лице. Если вам так уж хочется подпихнуть, то воспользуйтесь кончиком носа или ногой! Чем угодно, только не омерзительным большим пальцем! Все его прихоти, антипатии и капризы в основном сводятся к подобного рода мелочам. С девяти утра до полудня мы должны соблюдать тишину, потому что папа работает, с четырех до пяти тоже нельзя шуметь: папа отдыхает. Войти в его кабинет в то время, как он там священнодействует, было бы неслыханным святотатством. Его детям никогда ничего подобного не приходит и в голову. Даже малейшая оплошность может вызвать у него (моего отца) бурное раздражение. И ничего нет хуже, чем впасть в немилость отца, даже несмотря на то (а может, именно потому) что неодобрение свое он выражает не в громогласных словах. Молчание его куда более действенно, чем нотации, содержащие скрытый намек на возмездие. Кстати, предвидеть, что ему не понравится, от чего он взовьется, было совсем непросто. Моя мать скандалит, когда уличает своих детей в невоспитанности — в поедании вовсе не предназначенного для них «взрослого» джема или окрашивании чернильными кляксами свежевыстиранных матросок. На подобные вопиющие злодеяния мой отец зачастую не реагирует вовсе, зато некоторые, явно невинные, мелкие прегрешения могут вывести его из себя. Власть отцовская велика и неисповедима.

281

Славный малый, обаятельный персонаж девятнадцатого столетия, сошедший со страниц Дюлы Круди; он немолод, от пьянства раскис как котлета, лицо обрюзгло, волосы истончились и поредели, да он их еще и красит, зубы в запущенном состоянии. И пусть не введет никого в заблуждение упоминание Круди, это вовсе не значит, что он — джентльмен. Иногда он бывает ужасен, вульгарен, зловонен, убог, мой отец, обаятельное дерьмо. (Слышали бы вы только, как он на вечеринке говорит какой-нибудь незнакомке, милая, с каким довольствием я бы вас вы…, и слова его звучат умиленно, тихо, чисто и весело, словно ангелы легкокрылые, что, собственно, и ужасно. Женщина, к которой он обращается, смотрит на него с немым восхищением или, если и в самом деле ей от него ничего не нужно, весело смеется и пожимает плечами. Напиваясь, он становится все более непотребен, но и в этом своем непотребстве остается любимым моим отцом. Нам приходилось спать вместе? задавая такой вопрос, он не паясничает, не провоцирует вас, заметно, что спрашивает он серьезно, его волнует, как это было и было ли.) Мой отец весь в деталях. («Твоя мать меня била, когда я не мог ее…, когда не хотел с ней ложиться».)

282

Мой отец — кулинар от Бога, он сочиняет вкусовыми рецепторами; как иные, читая ноты, уже слышат музыку, так он, глядя на рецепт, смакует блюдо. (Его замыслы отличаются не только размахом и радикализмом, но и в исконном смысле этого слова хорошим вкусом. Он опирается на традиции тем, что плюет на них.) Мой дедушка отказывается есть его стряпню. Кто сегодня готовил? первое, что спрашивает он, возвращаясь домой. Наш сын, с гордостью отвечает бабушка. На что дед молча поворачивается и отправляется ужинать в соседнюю корчму, где еда отвратительна. Мой отец, смеясь, пожимает плечами. Они ужинают вдвоем с матерью. Ты прекрасно готовишь, сынок, гладит бабушка его по руке. Тот отдергивает ее. Я знаю.

283

Когда моя мать стала членом семьи моего отца — что до отца, то он членом ее семьи никогда не стал, да и стать не мог, не могло быть об этом речи, — дядя Питю, дядюшка моего отца по материнской линии, а также владетельные князья, его братья, и младшая сестра, настоятельница девичьего монастыря Пресвятой Марии, призвали к себе мою матушку, учительницу в желтом ситцевом платьице, с тем чтобы без околичностей просветить ее, с кем она живет / будет жить (с моим отцом). Ибо мать моя, по всей видимости, не знает, не может знать, с какой жемчужиной венгерской истории связала свою судьбу. Высший гений и моральный авторитет. Любимец Миклоша Зрини. Плюс победитель в битве при Эсеке. Наследственный властитель Шопрона. Наследный княжеский титул и право браковенчаться с принцессами из монарших домов. Моя мать то смеялась, то серьезно кивала. Вот привязались-то, мудаки. Она слушала распростертых над нею черных мужей с понимающим видом. Она не совсем понимала, чего они так боятся ее, но, как бы там ни было, отыгралась на моем отце, победителе в битве при Эсеке, на всю катушку. Однако со временем быстро все поняла.