Говорящая собака
Шрифт:
Потом все той же пожилой дамой было прочитано стихотворение миссис Кэдуоллер-Бофорт, написанное ею в четырнадцатилетнем возрасте. Оно посвящалось любимому псу Флавию, который обожал гоняться за белками. Вот выдержка из этого стихотворения:
Мы б ели с белками пирог,Когда бы пес достать их мог,Ходили б в беличьих мехах,Живи наш бобик на ветвях.Но, к счастью, наша псинаНаземнаяВот вам плоды, которые приносит общее образование в том возрасте, когда мы впервые пытаемся совладать с рифмой.
Я подавленно оглядел церковь. По стенам были развешаны щиты с именами местных сановников, начиная с четырнадцатого столетия. Кто эти люди? Были ли они в самом деле людьми чести, или это одного со мной и Тиббсом поля ягоды – нарушители законов, эгоисты до мозга костей, добивавшиеся величия, славы и богатства любой ценой?
Женщина еще немного поведала об идиллическом существовании в Чартерстауне, посетовала на уничтожение этого райского уголка и села на место. Последовала общая молитва. Затем все с обреченным видом затянули «Все светло и прекрасно». После того как мы в энный и надцатый раз признали, по преимуществу больше раскрывая рот, чем производя звуки, что все это сотворено Им, со своего места поднялся Майлс Кэдуоллер-Бофорт, великий и ужасный.
Он улыбнулся с кафедры.
– Все проходит, – заявил он. – И от этого никуда не деться. Скорбь и сожаление – то, на чем зиждятся надежда и любовь следующих поколений, словно молодые деревья, пробивающиеся из кучи прелой листвы.
Очевидно, поэтическое настроение, заданное стихами миссис Кэдуоллер-Бофорт, еще не покинуло его.
– Так и в кончине моей матери и в том, как прожила она свою жизнь, я все же не могу не находить отрадных моментов. И радость эта заключается в том, что она увидела своих внуков.
О господи, теперь еще и внуки. За мной выстроилась воображаемая очередь ограбленных малюток.
– Я испытываю гордость, когда думаю, что она сумела на своем долгом жизненном пути принести радость многим и многим, облегчить участь животных, которых мы с нею так любили, и удовлетворение при мысли, что старое поместье стало домом многим людям, о чем мечтал еще мой прадед, и в нем будут жить дети, окруженные любовью и согласием.
Жизнь моей матери нельзя, наверное, признать особенно удачной в современном понимании этого слова. Она не стремилась к большему счастью, чем то, которое у нее было, не влияла на ход исторических событий, не принимала участия в политике.
И, как мне кажется, моя мать была права и доказала это всей своей жизнью. «Мы многому учимся у собак» – слова, которые часто любила повторять она. Собаки, по сути, бескорыстны, они не принимают участия в общественной жизни, все их интересы сосредоточены на удовлетворении самых простых потребностей – пища и прогулка.
И все же отчего мы так любим их? Не оттого ли, что на их честных мордах всегда можем прочитать состояние собственной души?
Я стал понимать, к чему он клонит.
– Более того, собакам известны фундаментальные истины о жизни и цели
В памяти всплыл Пучок, его преданные глаза, его нелепые смешные прыжки в погоне за мячом и то, как он всякий раз загорался энтузиазмом, когда мы подъезжали к лесу. И еще я вспомнил, как он называл меня глупцом.
Судя по словам Майлса Кэд-Боф, Пучок был прав, я в самом деле оказался последним дураком.
– Как и собаки, моя мать любила и была любима, – продолжал оратор, – а в этом, как мне представляется, и заключается смысл жизни. Все остальное: кто ты, где живешь и чем занимаешься – только детали.
В этом месте он закашлялся, и, вынужден признаться, я тоже поперхнулся.
Майлс отложил листки с заготовленной речью.
– Хочу сказать в заключение только одно: я люблю тебя, мама, и скорблю, что не оказался рядом в надлежащий момент, когда ты нуждалась во мне. Но теперь, когда я здесь, обещаю перед всеми, что не успокоюсь, пока не увижу, что дело, начатое тобой, продолжено и дары, щедро принесенные тобой на закате жизни, попадут по назначению.
Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но была какая-то резкость в его тоне, особенно в последнем посуле, что мне очень не понравилось. Еще неприятнее был пронизывающий взгляд, которым он одарил меня в конце своей речи.
Служба закончилась исполнением меццо-сопрано на итальянском песни с выразительным названием «Смерть».
После чего все повалили на улицу.
Я пристроился с краю процессии, поглядывая в голубое небо и гадая, не смотрит ли сейчас на меня оттуда укоризненно призрак миссис Кэдуоллер-Бофорт со словами: «Что же ты сделал с моими деньгами?»
Я оглянулся посмотреть, нет ли в толпе курящих. К счастью, такие нашлись, и я, сохраняя чинно-скорбный вид, закурил, бочком отодвинувшись в прохладную тень, отбрасываемую церковью.
Здесь он и отыскал меня, настиг, появившись в полумраке тени, точно Мефистофель.
– Мистер Баркер, – начал Майлс Кэдуоллер-Бофорт. Его мать всегда так же обращалась ко мне. – Благодарю, что дождались окончания службы, должно быть, для вас это было настоящее испытание.
Сначала я решил, что это относится к тому, что мне так долго пришлось обходиться без курения.
– Да ничего, все в порядке, – откликнулся я, когда понял, о чем он. – Ведь я тоже был привязан к вашей матери и все равно пришел бы, даже без особого приглашения.
Сжав губы, он коротко кивнул:
– Я слишком долго не был на родине и успел отвыкнуть от английской галантности.
– Ну что вы… – вырвалось у меня.
– Вот именно, что это я? Ближе к делу.
– И в чем оно – дело? – Больше всего меня интересовало сейчас, чего же добивается он от меня.
– Дело в том, что во время продажи собственности моей матери были допущены явные недочеты.
– Недочеты, – повторил я, кивая.
– Причем чертовски возмутительные недочеты, – подчеркнул он, выразительно шевеля бровями, чтобы придать своим словам большую убедительность.