Говорящая собака
Шрифт:
Что-то гулко бухнуло в потолок. Звук был такой, будто у соседей сверху свалилась люстра. Это была миссис Грейборн, не выносившая собачьего лая.
– Опять сегодня лаял весь день? – спросил я его. Хотя Пучок необыкновенно смышленый пес, все же в голове у него с трудом удерживаются две мысли одновременно. Поэтому мой вопрос отвлек его от попытки разнюхать угрозу, исходившую из автоответчика.
Он тут же поутих и стал приводить в порядок свою шерсть.
– Я просто пел… немного, чтобы скоротать время. Если вы это считаете лаем…
– Тогда понятно. Вот оно что. Пел, значит. А то я не сразу понял. Соседка,
Неугомонная соседка уже обещала обратиться в муниципальный совет, и с нее станется. Сколько раз я втолковывал ему, сколько раз предупреждал, сколько уговаривал – не помогало. Он просто забывал, что в доме шуметь нельзя. И в этом не было его вины. Ничего не поделаешь, если у собаки есть таланты, у нее обязательно обнаружатся и недостатки.
Посреди гостиной меня в самом деле ожидал кирпич. Стекла осыпали ковер, купленный совсем недавно, чтобы прикрыть неприглядную выемку в паркете. Я повертел в руках послание, находившееся в весьма плачевном состоянии – похоже, его кто-то жевал.
Первая часть записки оказалась неудобочитаемой. Однако содержание второй было предельно ясным.
«Сделай или сдохни», – было нацарапано там корявым почерком.
– Ты жевал? – спросил я, протягивая псу записку.
– Не знаю, – ответил пес, тут же прижав уши и понурившись. Вполне возможно, что он говорил правду. Я имею в виду, что он действительно не знал. У собак, как я понял, странная память: одни вещи они запоминают хорошо, о других же забывают начисто. Первое, как правило, относится к приятным воспоминаниям. Вот если бы на месте записки была кость, Пучок бы наверняка все запомнил.
– Ну, даже если и жевал, что тут такого? – проворчал Пучок. – В ваше отсутствие здесь можно подохнуть от скуки.
Тут я обратил внимание на диван: угол его был слегка погрызен.
Я чуть не целую вечность втолковывал ему, что диван – не сосиска.
– Раз есть кожа, под ней должно быть мясо, почему же до него никак не добраться? – настаивал на своем пес.
«Сделай или сдохни». Больше ни слова не разобрать. Чего же от меня добивались?
Впрочем, если подумать, ничего страшного не произошло. Никто не врывался в дом средь бела дня, так что не было причин подозревать, что бандиты появятся здесь ночью. Да и если появятся, я настолько устал от всяких мыслей, что не стану ломать голову над этим. Пусть появляются. Призраки ночи. С тех пор как Пучок дает мне советы за покерным столом, я мысленно готовлюсь к тому, что налеты на мой дом станут обычным делом, укоренившейся практикой. Я уже избавился от всякого старого хлама и даже выбросил диван, на котором спал в годы учебы в колледже и который впервые в жизни разделил с красоткой Паулин Прайстфилд.
Имея в рукаве собачий козырь, я мог позволить себе не дорожить никакими вещами. Я был уверен, что в любой момент могу купить новые. Странно, моя нечаянная удачливость сделала мою жизнь еще менее осмысленной. Я перестал дорожить вещами, даже теми, с которыми меня связывали воспоминания.
Опустив жалюзи, я включил настольную лампу и похлопал по сиденью дивана, приглашая Пучка сесть рядом
Собака – чудесный инструмент для приведения мыслей в порядок. Почесывая и поглаживая ее, я стал раздумывать, насколько серьезно следует отнестись к последним предупреждениям Тиббса.
Тут я обратил внимание на время. Без четверти восемь. Пора собираться на игру.
Я сменил дневной ошейник Пучка на парадный, купленный специально для светских раутов, прицепил поводок, и мы вышли в сумерки раннего вечера.
На пути через лужайку перед домом я приметил соседа Мартина, он стоял возле дверей своего подъезда и рылся в карманах в поисках ключей.
Я слышал, как он чертыхался, и даже по-военному стриженый затылок его выражал возмущение. Думаю, он раньше служил в ВМС, откуда его поперли за неуставные отношения: сыграл с кем-то злую шутку в душевой, приведшую к травме, или что-то вроде того. Приятный, в общем-то, парень, если соблюдать дистанцию и не перечить ему. Так что, получается, я сам себе противоречу: как можно считать приятным человека, который, стоит не согласиться с его мнением, может оказаться совсем не приятным?
Я сочувственно ругнулся за спиной соседа, давая понять, что я тоже его поля ягода, такой же задушевный и открытый парень, как и симпатяга Мартин.
– Он ходил недавно на случку, – сказал пес, принюхиваясь и облизываясь. – И от него тоже пахнет синим дымом.
Я пропустил этот намек мимо ушей. Если бы это Мартин взялся за кирпич, то одним окном он бы не ограничился.
– Видел подарочек у себя в гостиной? – спросил сосед.
– Да, он как-то сразу бросился в глаза, – честно признался я.
– Интересно, интересно, – заметил пес. – От него за версту разит дракой, от этого типа, железом и потасовкой.
Это также не удивило меня. Мартин по профессии вышибала. И ему, в самом деле, приходится работать в прокуренных помещениях.
– Ну и какие будут предположения?
– Весьма неопределенные, – ответил я.
– Когда выяснишь, только шепни мне, идет?
– Зачем, Мартин? – Я в самом деле не понял, отчего это его так интересует.
Он одобрительно кивнул, мол, хороший вопрос, и сказал:
– Дело в том, что сегодня часа в четыре я обрабатывал свою девочку в спальне, когда высадили стекло в той комнате, что окнами на улицу. – Он недовольно поджал губы и кивнул мне, словно ожидая, что я разделю его гнев по поводу умышленной порчи его имущества. Я тут же поспешил состроить гримасу, которая должна была выразить солидарность. На миг меня озадачила фраза насчет «девочки». Его жена, которую я называл про себя «марионеткой Мартина», была крохотная женщина довольно хрупкого сложения.
– Работа дилетантов, – сказал он, – какой-нибудь шайки маппетов. Если они появятся еще раз, то кирпич уже полетит не в окно, а конкретно им в башку, – сказал он таким тоном, словно объяснял, что лучший способ избавиться от слизней, которые портят салат-латук, – это посадить его на южном склоне. Он криво усмехнулся и изобразил, как он бросает кому-то в голову кирпич, видимо, чтобы до меня лучше дошло, что он собирается сделать с вредителями. Проследив за движением его рук, пес слегка съежился, в точности повторяя мою реакцию. Пучок не одобрял насилия любого рода, я тоже не был от него в восторге, особенно когда оно направлено против тех, кто мне дорог.