Город на холме
Шрифт:
– Ты издеваешься над судом, наглец! – потерял самообладание председатель.
– Хас ве шалом! И в мыслях не было! – картинно ужаснулся Натан.
Три головы опять посовещались.
– В каком виде ты явился? Ты хочешь, чтобы тебя прокляли и отлучили?
– Да, очень хочу.
Стало очень тихо. Очевидно, коллектив переваривал, как это небо еще не упало Натану на голову. Он великолепно держится, права Розмари, еще как права.
Из этих раздумий меня вывел голос Мандельбаума-старшего.
– … приговариваешься к сорока ударам розгами по спине за клевету, донос и поношение общины в глазах безбожных властей. Раздевайся, если
Они это что, серьезно? Увидели, что душа Натана уже не их, и решили по его спине прогуляться? Это наказание применялось в общине очень редко, к подростку – ни разу. Они хотят унизить Натана так, чтобы он больше никогда не поднялся. Чтобы никто больше не вздумал жаловаться. Я вышел из-за колонны и встал рядом с ним.
– Ваш сынок уже раздел моего брата, а вам все мало? – спросил я глядя на Мандельбаума-старшего.
– Посмотрите, что он сделал со своим братом! – несолидно заверещал Мандельбаум-младший, для которого одного моего появления оказалось достаточно, чтобы растерять всю вальяжность. – Это он подговорил Нотэ возвести на меня такую жуткую напраслину! Он растлил его душу! Это он растлитель, он, а не я!
Я не выдержу. Я сейчас сниму ремень и буду душить его прямо здесь, у всех на глазах. Душить, пока не признается, что он сделал с ребенком, что делает сейчас с другими детьми. Но это не поможет, Натана все равно будут бить. Мы не справимся вдвоем с такой толпой. Значит, надо шевелить извилинами. Я поймал напряженный стеклянный взгляд рава Розенцвейга, сидящего за судейским столом, и обратился к нему так, как будто никого больше в помещении не было.
– Я не взываю к вашему милосердию. Если бы оно у вас было, то перед вами стоял бы насильник, а не жертва насилия, не мой брат, а вот это вот похотливое ничтожество, которое вы покрываете. Я взываю к остаткам вашего разума и желанию удержаться в ваших креслах. По здешним законам Нотэ взрослый человек, раз он уже бар мицва, но по законам государства Израиль он ребенок. Получится, что вы не просто избили ребенка, но и пытались запугать свидетеля обвинения. Что будет, если полиция увидит фотографии его спины со следами вашей деятельности? Я предлагаю вам сделку. Я принимаю его розги на себя и обещаю никому не мстить и никуда не жаловаться. Вы знаете меня с детства, я никогда не нарушал своего слова. У вас минута на размышление.
Пауза. К такому они были явно не готовы. Честно говоря, я и сам не считал себя способным на такой экспромт. Неужели я действительно умнею, как Розмари сказала?
– А дальше?
– А дальше вы нас отпустите.
Они опять посовещались и председатель суда огласил:
– Суд принимает твои условия. Вас отпустят, когда ты отбудешь наказание.
Я свернул куртку в скатку и сунул ее в руки Натану, выразительно на него посмотрев. Слава Богу, только он один понял, что в нее было завернуто. Я стал раздеваться, и от меня не ускользнуло отвращение, промелькнувшее у многих на лицах при виде моих шрамов от арабских ножей и цахаловской бирки. Уже после демобилизации я продолжал ее носить. Конечно, там хватает и тупости, и разгильдяйства, не говоря уже и об откровенно аморальных приказах, но эта организация спасла больше еврейских жизней, чем любая другая. И все то время, которое я там провел, я провел именно за этим недуховным делом – защитой еврейских жизней. Если им это противно – пусть это на их совести останется. Если бы здесь стоял солдат русской или американской армии, избавивший их от нацистов, они бы не посмели делать такую козью морду. Хуже гоя, сказал Залман. Действительно, я для них хуже гоя.
Как во сне, я почуствовал липкую поверхность
– Ашер, это ты? Не тебя ли я ткнул два раза головой в унитаз за то, что ты подглядывал за девочками через забор, а потом обвинял их, что они нескромно себя вели?
Вот теперь он будет работать не на страх, а на совесть. Гибкая лоза впивалась в спину, было больно и холодно. Я сосредоточился на том, чтобы не разжать зубы и вспоминал наш первый с Малкой пикник в Вади Кельт. Первый, он же последний. Вряд ли она захочет меня видеть, даже если и жива. Поехать я все равно поеду, как только закончится карусель с Натаном. За предыдущий билет деньги ухнули, надо заново копить. Нет, надо перестать об этом думать, так еще больнее. И тут я понял, что не могу. Малка стояла перед глазами в облаке разноцветных искр и совершенно не сердилась. “Да они тебе просто завидуют”, - прозвенело в голове. Это было ее любимой присказкой. Ее послушать, так мне завидуют абсолютно все.
Кое-как до тридцать девятого удара я достоял, перевел дыхание и спросил:
– Теперь мы можем идти?
– Нет, не можете, – ответил рав Розенцвейг, - ты ответил за грехи и преступления своего брата, но не за свои.
А с какой это стати я должен этому, с позволения сказать, суду отвечать. Я уже давно по законам общины не живу.
– Вы не имеете права меня судить, а я не собираюсь вам отвечать. Я гражданин государства Израиль, которое вы не признаете.
– Ты не был отлучен от общины. Ты здесь живешь и уже почти два года издеваешься над нашим образом жизни. Ты ответишь. У тебя пять минут передохнуть, а потом ты получишь еще сорок розог. Дайте ему кто-нибудь воды.
Нет уж, спасибо. Я не собираюсь стоять тут и ждать, пока меня искалечат. Они сами напросились, если бы они сдержали свое обещание, то и я бы свое сдержал.
– Натан… – позвал я.
Это было нашим условным знаком. Новое имя – сигнал к действию. Натан нагнулся за спрятанной в носок зажигалкой и тут мы все услышали над головами треск разбиваемого стекла. Это наша сестрица решила присоединиться к общему веселью. Секция женского балкона примерно метр на метр вылетела из пазов и дождем осколков посыпалась нам на головы. В отверстии показалась Бина, для маскировки одетая как замужняя женщина. Такого в истории нашей общины еще не бывало.
– В Торе написано: “Не стой, глядя, как проливается кровь брата твоего” [122] . Эту мицву мы здесь выполняем. Вы лжецы и осквернители Имени. Вот вам, получайте!
Что-то металлическое сверкнуло в воздухе и ровно между мной и Натаном упала дымовая шашка. Тут же повалил густой дым ядовито-фиолетового цвета. Натан запалил одну из своих шашек и кинул судьям на стол. Что тут началось! Все полезли открывать окна, а это было не просто, потому что окна находились под потолком. Толпа ломанула к выходу, о нас просто забыли. Судьи исчезли под столом. Натан кое-как отвязал меня от колонны, и я потянул его под скамью. Подождем, пока у двери рассосется. А если совсем честно, эта порка совершенно выбила меня из колеи, даже ноги не слушались. С улицы доносился звук сирены, кто-то увидел клубы дыма, валящие из полуподвальных окон, и позвонил.
122
Ваикра, 19:16.