Город на холме
Шрифт:
– Он обязательно будет вести себя прилично. Я прошу вас извинить его. И также прошу вас вспомнить, что он жертва преступления и сконцентрироваться именно на этом.
Розмари выдержала удар.
– Хорошо. Я слушаю вас.
Нотэ тихо и монотонно рассказывал, Розмари задавала ему уточняющие вопросы. Каждый раз, когда слова застревали у него в горле, я напоминал ему, что мне не противно до него дотрагиваться. С каждой отвратительной подробностью росла моя убежденность, что мы правильно сделали, что пришли сюда. Если этот урод не будет наказан, Нотэ уж точно не сможет жить дальше. И тот мальчик, которого сейчас “готовят к бар мицве”. Может быть, его еще можно
– Нотэ, ты можешь сказать, как его зовут?
Нотэ так побледнел, что стали заметны на висках голубоватые вены. Оглянулся снизу вверх на меня.
– Ты справишься. Я в тебя верю.
– Мандельбаум… Симха-Алтер Мандельбаум.
Господи, я-то думал обычный рядовой аврех. Ну и влипли же мы все. Внук сестры ребе. Сын председателя бейт-дина [110] . И что самое пикантное, заместитель отца в коллеле. Скандал будет грандиозный. Я напрягся, пытаясь вспомнить, как он выглядит. От бесконечного сидения за книгами и запрета на любую физическую активность к среднему возрасту большинство наших или сгибается как крючок, или расплывается поперек себя. Симха-Алтер Мандельбаум явно пошел по второму сценарию, он пятидесяти шагов не может пройти без одышки. Отец наш хоть выглядит строго и внушительно, а этот… И борода не растет как положено, и жена рожает только девочек. Может, от этого у него такие странные пристрастия? Впрочем, не важно. Его пристрастия - это его проблема. Его, а не чья-то еще, и уж во всяком случае не наша.
110
Бейт-дин (ивр.) – суд.
Розмари поблагодарила Нотэ и сказала, чтобы он посидел в коридоре. Мой брат явно боялся оставаться без меня в незнакомом месте, среди хилоним, но он преодолел себя. Он определенно делает успехи, еще немножко такого поведения, и я начну его не только жалеть, но и уважать. Я до последнего момента сомневался, что Бине удастся его уговорить. Розмари вышла куда-то, вернулась в офис, села на стул, устало закрыла глаза и откинула голову к стене – совсем как я. Помолчала.
– Вы, наверное, хотите спросить меня, что по делу Малки.
Хотел бы, спросил бы.
– Нет никаких продвижений.
– Расскажите мне лучше про то дело, которое у нас сейчас.
– Будем работать, но предупреждаю вас, будет очень нелегко.
– Почему? Нотэ назвал вам имя, дал показания. Что вам еще надо?
– Шрага, вы знаете, сколько я вела таких дел? Несколько сотен.
– И в хареди общинах? – насмешливо перебил я.
– Четыре, – не моргнув глазом, ответила Розмари. – Три в Нью-Йорке, одно в Кирьяс Джоэле [111] .
111
Анклав сатмарских хасидов в двух часах езды от Нью-Йорка.
Я даже не знал, что такое Кирьяс Джоэль.
– Самое частое в таких делах – это когда жертва отказывается от показаний под давлением общины. И даже если Нотэ будет настаивать на своем, то Мандельбаум будет изображать оскорбленную невинность и говорить, что Нотэ не так его понял, что он просто демонстрировал привязанность, что он дает частные уроки мальчикам, потому что у него нет сыновей, а с девочками Тору не поучишь.
– Пусть только попробует прикрывать свою похоть тем, что свято для всех нас. Я его убью. Я не боюсь тюрьмы.
– Шрага, то, что случилось с вашим братом, это не повод
– Хорошо. Как помогать?
– Держать Нотэ за руку, выслушивать его и успокаивать. Его мир обрушился. Он винит себя в том, что усомнился в добрых намерениях своего учителя.
Я не справился с лицом и Розмари это заметила.
– Вот этого вот быть не должно. Терпение, терпение и еще раз терпение. Вам придется услышать от Нотэ еще много глупостей. Никто не дал ему образования, зато вовсю кормили пропагандой. Вы должны это выдержать. Вы не должны демонстрировать гнев, и Боже вас упаси высмеивать все глупости, которые были ему внушены. Сейчас для этого еще не время, для Нотэ все это очень серьезно. Он боится вас до полусмерти. Как вы это объясните?
– Он не виноват. Не думайте о нем плохо. Я же тоже из этого же болота. Я… не умею… с людьми, если нет набора обязанностей, как в армии. В армии все понятно, вот свои, вот враги, вот мое дело. С сестрами тоже все понятно, они же девочки. Нотэ… видел, как я избивал людей там у нас. Я не подумал, что это может его напугать. Мне надо заново заслужить его доверие.
Взгляд Розмари потеплел.
– Именно это я и надеялась от вас услышать. Теперь я вижу, что ваш брат вам не безразличен и вы постараетесь не делать ему больно. Я понимаю, что вам тоже тяжело, но если вы хотите, чтобы Нотэ остался в живых и не сошел с ума, то в течении следующих шести месяцев вы должны не выпускать его руки. Это может быть не так красиво, как месть насильнику, это трудно, это займет время, но этим вы подарите вашему брату хотя бы надежду на исцеление.
Она права. Не выпускать его руки. В конце концов с Биной у меня получилось. Я старался не реагировать на глупости и лживые бабе-майсы, которые она повторяла. Я не высмеивал, не кричал, не говорил лашон а-ра. Пусть дойдет своим собственным разумом. И сейчас она согласилась пользоваться мобильником, носит йеменские серьги с подвесками (сефарды не эрлихер йидн [112] , и не подобает дочери уважаемого человека, бла-бла-бла-бла-бла) и записалась в библиотеку. С Нотэ, конечно, будет сложнее, но все, что я могу, я сделаю.
112
Эрлихер йидн (идиш) – порядочный еврей.
– Когда вы его арестуете? – спросил я у Розмари и слишком поздно вспомнил, что я ей не начальство, и отчитываться мне она не обязана. Сейчас именно это я от нее и услышу.
Вместо ответа она высунулась в коридор, позвала Нотэ обратно в офис и заявила ему:
– Нам понадобится твоя помощь.
– Что вы еще от него хотите?
– взвился я.
– Вы хотите, чтобы мальчишка, жертва преступления, делал за вас всю работу?
– Мы хотим взять преступника с поличным. Для этого Нотэ должен выйти с ним еще на одну встречу. Естественно, под нашей защитой и с записывающим устройством.