Город на холме
Шрифт:
Мой взгляд задержался на Залмане. Он был по-прежнему бледный, с горящими, глубоко запавшими глазами аскета. По моим представлениям, человек, меньше месяца назад женившийся на красивой девушке, должен выглядить как-то иначе, более умиротворенным, что ли. Те полгода, что я провел с Малкой, были самыми прекрасными в моей жизни, я даже не злился ни на кого. А Залман со своей женой, получается, не договорился. Ладно я, вильда-хая, приземленное животное, озабоченное только деньгами и развратом (я не выдумываю, именно так он Бине с матерью и сказал), но почему он со всей своей святостью не увидел, что наш с ним младший брат сходит с ума? Может быть, ему надо учить Тору в одиночестве, в караване на холме, так, чтобы никто ему не мешал?
Нас наконец заметили и монотонный гул нескольких десятков голосов взорался
– Меня зовут инспектор Розмари Коэн. Симха-Алтер Мандельбаум, вы обвиняетесь в нанесении вреда несовершеннолетнему. Мы пришли арестовать вас. Сопротивляться не советую, иначе мы будем счастливы рассказать вашим ученикам, какой именно вред вы нанесли и кому.
113
Пруца (ивр.) – шлюха. Рахав – библейский персонаж, женщина, занимавшаяся этим ремеслом.
Мандельбаум вжался в кресло, щеки у него затряслись, а я смотрел на него не отрываясь и улыбался, как улыбался международным наблюдателям на хевронском перекрестке. Они были для меня одинаковым злом, что этот, что те. Еще полторы минуты, еще минута, и он сдастся полиции сам, лишь бы не видеть, как сгибается алюминевая трость у меня в руках.
Отец медленно встал из-за стола.
– Сиди. Со своим сыном я разберусь сам.
Все-таки это иногда помогает, что я так на него похож. Его реакции мне понятнее, чем кому-то еще, у самого такие же. Самый верный способ его разозлить и вывести из равновесия – это поставить кого-то выше в иерархии, а также применить насмешку и иронию. Так как у Офиры у меня не получится, но попытаться можно.
– Инспектор Коэн, – театрально начал я. – Позвольте представить вам - мой отец, учитель и хозяин этого дома, реб Акива Стамблер.
Опять, как тогда, в Песах, я посмел не встать по стойке смирно, когда отец выразил намерение со мной говорить. Опять обратил внимание на женщину, на этот раз не на мать, а вообще на какую-то шиксу. Ведь он изначально не глуп, так почему его реакции столь предсказуемы, почему он не дает себе труда над ними подняться? Я начал понимать. У отца просто не было стимула умнеть и расти над собой. Он всю жизнь провел в качестве самой большой рыбы в самом маленьком пруду, окруженный льстецами и подхалимами. Он не привык, чтобы ему возражали, и не знает, как на это реагировать. Страшно подумать, что меня ждало то же самое. Я не хотел оставаться в этом маленьком пруду, я выплыл в океан, и там поневоле пришлось осознать, что мир не вертится вокруг меня, что свое место в нем надо каждый раз завоевывать, а для этого – надо не только постоянно учиться чему-то новому, но и уметь над собой посмеяться.
– Уведи своих казаков отсюда. Тебе не удастся нас запугать.
Запугать их мне, может быть, и не удастся, а вот рассмешить Розмари он сумел. Из всего полицейского наряда она единственная понимала идиш и в ответ на эту реплику фыркнула как девчонка.
– Отец, здесь командует инспектор Коэн, а не я. Она выполняет распоряжение суда. Без этого… подозреваемого… мы отсюда не уйдем.
– Это ты источник злобных наветов. Ты хочешь опорочить нашу общину, единственную общину, выполняющую волю Творца. Я проклинаю тебя! Пусть следующая пуля, выпущенная в солдата сионистской армии, будет твоей.
“Амен”, - подумал я. Если я не заслужил у неба счастливой жизни с Малкой, то, может быть, все-таки заслужил достойную смерть в бою. Следующие сборы у меня через год, дай Бог, чтобы в течение года никто из наших не погиб. Но Розмари и ее коллеги не обязаны тратить свое рабочее время на прослушивание наших семейных драм.
– Отец, пока твой заместитель не сдастся полиции, вы не сможете продолжить занятия. У нас есть много способов вам помешать. Инспектор Коэн очень хорошо поет [114] .
114
По алахе слушать, как поет женщина,
Услышав эту страшную угрозу, Мандельбаум, наконец, сполз с кресла. Отец что-то сказал ему, я не расслышал. Рядовые аврехи стали плевать нам под ноги, но отец поднял руку, и это немедленно прекратилось. Возможно, он считал, что не подобает плеваться в святом месте, и не хотел видеть грязный пол.
Я ходил по своему району, как по Хеврону и Газе, всегда готовый отразить нападение. Во всяком случае, камней я огребал столько же, если не больше. Вот только автомата, бронежилета и шлема у меня не было. Пришлось обходиться куском арматуры. В нашу квартиру я все равно приходил, как к себе домой, не испытывая ни малейших сомнений в своем на это праве. Отец давно уже утратил право кого-то отсюда выгонять, тем более меня. Бина научила младших произносить в послеобеденном благословении “ахи, мори, бааль а-байт а-зе” [115] .
115
Ахи, мори, бааль а-байт а-зе (ивр.) – мой брат, мой наставник, хозяин этого дома. Переиначенная часть благословения после хлеба, в оригинале «мой отец».
Впрочем, младших у нас поубавилось. Мы с Биной понимали, что когда по заявлению Нотэ и при его помощи светская полиция арестует внучатого племянника Ребе, нам придется очень не сладко. Поэтому мама обратилась за помощью к своим сестрам. В свое время отец сделал все, чтобы изолировать ее от любящих ее людей. И теперь тетки с готовностью пришли на помощь и согласились разобрать нашу мелюзгу. Мама и Бина повезли девочек и малышей в Бней-Брак, а я повез мальчишек тете Дворе в Цфат. При одном взгляде на тетю Двору я обрадовался. Она хоть и рада мальчишкам, потому что у нее целый выводок девочек, но все равно не даст им забаловать и сесть себе на шею. Крупная и громогласная, она совсем не походила на маленькую тихую маму, но очень ее любила. Я, лучше чем кто-либо другой, знал, сколько эти троглодиты едят и как быстро из всего вырастают, и потому меня угораздило заикнуться о деньгах на расходы. Тетя Двора замахнулась на меня разделочной доской и грохнула басом как из бочки.
– Шрага, закрой рот. Думаешь, начитался гойских книжек и стал умнее всех? Да чтобы я за родных племянников деньги брала. Бедная Эстер-Либа, вырастила обормота на свою голову!
– Тетя Двора, простите меня, я сказал глупость.
– Тоже мне новость. Вот тебе лучше на дорожку.
Завернутый в фольгу солидный кусок чего-то там перекочевал в мою сумку.
– И благословить перед едой не забудь! Думаешь, деду твоему легко на небе за нас всех просить?
Тут нас всех ожидал удар. Мандельбаум просидел в тюрьме три дня, а потом был отпущен под залог, который вся община ему собрала. Правда, судья заставила его сдать суду оба паспорта – английский и иорданский. Процесс был назначен на после осенних праздников. Я злился на полицию вообще и на Розмари в частности, хотя и понимал, что никакого контроля над судом у нее нет и она тоже переживает. Нотэ явился ко мне на стройку и сказал, что больше не может стеснять Офиру и хочет вернуться домой.
– Ты с ума сошел. Тебя будут бить каждый день, чтобы ты отказался от показаний.
– Мне нечего стыдиться. Я не хочу больше прятаться. Я хочу посмотреть ему в глаза и вслух, при всех, рассказать, что он со мной сделал, как надругался над моим доверием.
– Тебе никто не даст.
– Я буду добиваться. А пока я прячусь, все думают, что я его оклеветал.
Нотэ вернулся домой. Занятия в йешиве начались после девятого ава [116] , но там ему сказали, что не позволят ему осквернять это святое место своим присутствием. Все население нашего дома складывало мусор под нашей дверью. Вонь стояла страшная. Стоило Нотэ выйти на улицу одному, его начинали бить, не опасно для жизни, но больно и унизительно. Я выговаривал ему, чтобы он не совался на улицу без меня. Он выслушивал, улыбался кроткой улыбкой, как Моше-Довид (я так не умел, хоть меня режь), и отвечал, что я не обязан до конца своих дней его охранять и он должен научиться жить самостоятельно. Вот так, прожил человек несколько дней у Офиры и уже как заговорил.
116
Девятое ава – день траура по разрушению Храма.