Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

– Юзеф...

– Нет, погоди, Зосенька, не перебивай меня. Когда я шел из костела, впервые, наверное, подумал о том, кто есть судья моих поступков? Кто? Я отринул бога и церковь, я отринул мораль нынешнего общества и поэтому честно и без колебаний звал рабочих на первомайскую демонстрацию, и они пошли за мной, и вот их нет, а я-то жив!

– Ты был в первой колонне, Юзеф...

– Ах, Зося, - Дзержинский поморщился, - еще бы мне сидеть дома! И не обо мне речь. Я думаю о том, кто

станет определять меру ответственности руководителя? Того, кто ведет, ставит задачу, указует цель... Кто?

– Партия.

Дзержинский повторил задумчиво:

– Партия... Верно. Но партия состоит из людей, Зося. Ты видела, как радовался Генрих? Он ведь открыто радовался, искренне. А почему его сердце не разрывалось болью о погибших? О тех, чьим именем мы сегодня вывели на демонстрацию всю Варшаву? Он ведь сказал - "работа". Ты помнишь? Мы профессионалы от революции, Зося, у нас, как у профессионалов, есть главная привилегия - первым получить пулю в лоб. А мы ее не получили, она минула нас и нашла тех, кто поверил, кто пошел за нами...

– Юзеф...

– Профессиональное созидание труднее профессионального разрушения, Зося. Думаем ли мы об этом? Готовы ли? Жертва должна быть оплачена сторицей, каждая жертва, Зося, а сколько их, этих жертв, на счету нашей борьбы, а? Сколько?

Дзержинский сел на кушетке, сдержал озноб, но Тшедецка все равно заметила, как щеки его пошли гусиной кожей - словно у мальчишек, когда они долго не вылезают из воды в майские, студеные еще, дни.

– Замерз, Юзеф? Знобит?

– Да. Чуть-чуть.

– У тебя есть пуловер?

– Да. В чемодане.

– Достать?

– Не надо. Мы пойдем, и я разогреюсь.

– Куда пойдем?! Тебе лежать надо!

– Мы пойдем в костел, Зося. В нас стреляют оттуда. В нас стреляют оттуда Словом, оно разит не человека - идею.

– Юзеф, родной, тебе нельзя никуда идти. Погоди хотя бы, пока вернутся наши, выпей чая, отдохни...

– Напиши записку, чтоб ждали, - поднявшись, сказал Дзержинский обычным своим, чуть глуховатым голосом.

Зося поняла - закрылся, не переубедить.

Седой, высокий ксендз говорил глухо и горестно о том, что бунтовщики, потеряв в себе Христа, подняли руку не на трон - на веру; жгут костелы, бесстыдствуют на улицах, д е р з а ю т против законной, угодной Господу власти, требуют внушенного дьяволом; выступают за химеру земного рая, но никогда не будет рая на земле, ибо ждет он праведника на небесах, чист рай и недоступен для живых - то есть порочных, втянутых в круговерть грешного каждодневного бытия. То, что проповедуют социалисты, знакомо уже миру, ибо мысли чужой, надменной и дерзкой религии слышны в каждом слове их.

Дзержинский дождался, когда ксендз спустился

с кафедры, подошел к нему, чувствуя на спине напряженный взгляд Зоей, и тихо сказал:

– Я бы хотел исповедаться.

– Пойдемте в кабину, - устало ответил ксендз и, посмотрев на пылающее лицо Дзержинского, спросил: - Вы больны?

– О нет.

Ксендз тронул холодной ладонью пылающий лоб Дзержинского, и Феликс с трудом сдержался, чтобы не отодвинуться от этой сухой, старческой, слабой руки.

– У вас жар.

– Я слегка простужен.

– Я дам вам капель, - пообещал ксендз, - примите на ночь. Я вынесу вам после исповеди. У вас есть дом? Сейчас много бездомных в нашем несчастном городе.

– Спасибо. У меня есть кров.

– Ну, пожалуйста, сын мой, я слушаю вас.

Ксендз пропустил Дзержинского в кабину, опустил шторку, зашел в соседнюю кабину и приник к тонкой перегородке, в которой было прорезано маленькое, зарешеченное окошко, - исповедь не должна видеть глаз пришельца: исповедь верит слову, не глазам.

– Святой отец, я наблюдал, как в Козеницах казаки грабили костел. Они превратили его в казарму, стали там постоем. Я присутствовал при том, как солдаты изрубили католический крест в Пабианицах. В Жирардове драгуны въехали верхом в костел, всю утварь побили, устроили коням водопой. И я, поляк, не нашел в себе смелости поднять голос против варварства представителей Третьего Рима. Я рассказал вам правду. Я рассчитываю, что вы поведаете об этом злодействе католикам, несчастному нашему, столь набожному народу, который и лжи поверит, не то что правде, если ложь сказана служителем божьим.

После долгого молчания ксендз спросил:

– Вы социал-демократ или принадлежите к ППС?

– Есть разница?

– Определенная. Хотя и те и другие служат лжи, потому что нельзя добро завоевать силой, но социал-демократы преданы интернационалу, а социалисты все же поминают Польшу.

– Если я скажу вам, что принадлежу к партии социалистов, вы не отдадите меня полиции?

– Я не отдам вас полиции, даже если вы принадлежите к анархистам. Мой сын, кстати, принадлежит к их партии.

– Вы страшитесь сказать во время проповеди истинную правду, отец? Вам запрещено говорить верующим истину? Вам предписано лгать?

– Служителю веры предписывать не дано. Никому и нигде.

– Значит, вы лжете по собственной воле?

– Вы злоупотребляете моим гостеприимством.

– Правда угодна вере; ею злоупотребить нельзя.

– Вы католик?

– Нет.

– Но вы сказали о вере.

– У меня своя вера. Моей вере угодна правда.

– Истинную правду надо порой уметь защищать ложью.