Горение (полностью)
Шрифт:
Тот рассмеялся, кликнул Дзержинского. Когда унтер отошел, Пилипченко снова поднялся на мыски и столкнулся лицом к лицу с Дзержинским.
– Эк обращаются, а?
– удивленно, с жалостью, сказал Дзержинский.
– Каждый болван имеет право ударить, "тыкнуть"...
– Не-е, - ответил Пилипченко, - энтот унтер добрый, он редко когда затрещину даст, а "ты" кажному хорошему человеку говорят.
– Если мне говорят "ты", и я тоже могу ответить "ты" - тогда верно, а вот когда он "ты", а ему в ответ: "вашбродь" - это
– Он по шеям отпробует, - ответил Пилипченко и как-то изумленно посмотрел на Дзержинского.
– А верно, голова у тебя светлая, я чегой-то ни раз и не думал об этом. Нам положено "вы" говорить, а им "тыкать", ну и пущай себе шло б...
– А может, лучше не надо, чтобы "шло"? Может, лучше по-новому попробовать?
– Попробовать-та хоцца, а коль в Сибирь? Тогда как - ответь мне, начальник?
– Не начальник я. Товарищ я тебе, товарищ, а не начальник
– А как же без начальников можно? Без них разбегутся. У барантов-то, небось, тоже начальник есть, а у курей - пятух.
– Пятух, - беззлобно передразнил Дзержинский, прислушиваясь к протяжному треску цикад.
– Когда мы победим, начальника тебе ставить не будут - сам выберешь из товарищей: кому веришь, кого знаешь честным, кто грамотней тебя и умней.
– И-и-и, - с внезапной злобинкой рассмеялся Пилипченко, - это, значится, рай опустится на землю?!
– Рай не опустится, а будет так, как говорю я.
– Не будет так никогда: власти без начальника нет. Не удяржишь, коли плетью по бокам не охаживать. Сам-то из господ будешь?
– Из дворян.
– Все дворяне худые, это от кровной вашей старости. Купец - тот молодой, у него две морды заместо одной, как у хорошей куры два яйца в желтке.
Подошли другие солдаты, стали чуть поодаль, оперлись ладонями на стволы, задумчиво и грустно слушали Пилипченко, разглядывая в то же время Дзержинского с настороженным, сторожким интересом.
– Ну а почему же я, дворянин, ушел из поместья? Зачем по тюрьмам скитаюсь, по чужим квартирам, а ты, который в покосившейся избе живешь, меня, словно врага, стережешь? Я ж ради тебя, ради вас вот, - Дзержинский кивнул на солдат, - ото всего отказался. Сам отказался, никто меня не заставлял.
– А может, вы блажной, - сказал один из солдат.
– Он на "ты" приглашает, - пояснил, не оборачиваясь, рядовой Пилипченко.
– Блажной - не верит, - задумчиво, без обиды, откликнулся Дзержинский, вера - это если знаешь и убежден в правоте дела.
– Завсегда были баре и господа, завсегда останутся, - сказал Пилипченко, грустно разглядывая лицо Дзержинского.
– Так в Писании сказано, куды ж против слова попрешь? Чай, его не люди выдумали.
– Люди.
– Рази апостолы - люди?
– Конечно.
– Так у людей же крыльев не бывает?!
– Бывают, - сказал Дзержинский.
–
– Умерла.
– Моя - тоже.
– Женат?
– спросил Дзержинский.
– Увезли невесту в город, стала всякому женой. А у тебя есть жена?
– Умерла.
– И-и, бедолага... От чего ж?
– От чахотки.
– Тоже из господ?
– Из купцов.
– Я думал, купцы в бунт не ходят, только мы...
– Пилипченко испугался слова "мы", обернулся на трех солдат; те по-прежнему разглядывали Дзержинского.
– Это я не про вас - "мы", - поправился он, - мы трону служивые, слуги государевы.
– Не государевы вы слуги, а палачевы, - сказал Дзержинский.
– Вдолбили вам в головы: "царь-батюшка, наш заступник, от всех ворогов защитит, от всех бед упасет"! А ты подумал, отчего живешь в России хуже, чем здесь, в Польше, крестьяне живут? Ты видал, как другие живут? Германцы, французы? Ты книжку хоть одну прочел? Ты только то повторяешь, что тебе унтер-дурак на голове тешет: "Мол, социалисты, православия враги, народности супостаты - горе тебе принесут и вражду". А ты веришь.
– Поди не поверь - он тебя зараз в тюрьму направит.
– В тюрьме сейчас лучше, чем в твоей деревне, - сказал Дзержинский. Дома-то лебеду по весне варишь, а в тюрьме хлеба дают, похлебку и воблу. Да и грамоте можно учиться в камере.
– Меня грамоте нагайками поучили, - сказал Пилипченко, - помещик Норкин жандармов позвал, когда голодуха была, сто штук закатили. Ну и что? По сей день мужик лебеду парит.
– Сами поднялись или агитатор приходил?
– Сами. Дети мёрли - терпеть не могли.
– Не сажали тебя после-то?
– Бог миловал.
– Скоро все изменится, - сказал Дзержинский.
– Очень скоро. Только солдатам скажи - пусть не глупят, пусть против братьев не идут.
– Слышь, - вздохнул Пилипченко, - ты это... Ты, может, хошь на двор? Мы отвернемся, а после в воздух постреляем - для оправданья-то...
– Я убегу, а товарищей оставлю? Я так не умею.
– Ты, может, сумлеваишься в нас? Мы в спину не станем.
– Я не сомневаюсь. Я объясняю тебе, что не умею бросать друзей.
Пилипченко обернулся к солдатам:
– Поняли, стадо? Вот что значицца верить. А мы друг дружку заложим за мил-душу, если только унтер пальцем погрозит...
"Донесение и. д. нач. жандармского управления Варшавского, Ново-Минского и Радиминского уездов Варшавской губернии ком. отд. корп. жанд. от 20 июля 1905 г. No1451.
17 сего июля, около полудня, поездом из города Варшавы прибыли на полустанок Дембе-Вельке, Привислинской железной дороги, около 70 мужчин и женщин и направились в находящийся поблизости лес имения Олесин-Дужий, Ново-Минского уезда.