Горение (полностью)
Шрифт:
– Если средства должны оправдывать цель - тогда цель порочна.
– Я слышу слова сына.
– Так прислушайтесь к ним!
– Вы хотите разрушить все то, чем жило человечество, во что верят миллионы. Что вы дадите им? Неужто вы искренне верите в то, что сулите несчастному люду? Неужто и впрямь думаете, что На этой земле можно достичь справедливости? Обманывать, вселяя надежду, страшнее, чем успокаивать ложью.
– Успокаивайте. Но не лгите.
– Я успокаиваю людей моей верой. Я верю. Понимаете? Верю.
– Вера - право
– Вы признаете свою слабость?
– Нет. Нас можно казнить, как казнили Бруно, Коперника и Галилея. Но кто сильней - тот, кто сжигал, или тот, кого сожгли?
– Зачем вы богохульствуете?
– У вас нет возможности опровергнуть мои слова, и вы начинаете обвинять. Разве это достойно?
– А разве достойно приходить в чужой дом и говорить обидное хозяину?
– Я считал, что в храме слово "хозяин" недопустимо...
– Вы не только дерзки, но и жестоки. Идите с миром, я не держу на вас зла.
– Я готов просить прощенья, если завтра вы скажете верующим про то, что творит православная власть в ваших католических храмах. Чем ближе к богу, тем дальше от церкви, отец. Люди перестанут ходить к вам, когда убедятся в том, что вы не просто лжете, нет, когда они убедятся, что вы скрываете правду. Лгать можно от незнания, от доброты. А вот скрывать правду...
Дзержинский услышал гулкие шаги ксендза и - одновременно - перестук быстрых каблучков Зоси.
– Скорее, Юзеф, скорее, милый, скорей пойдем отсюда!
– Он не станет звать полицию.
– Он что-то сказал служке, а тот побежал - я видела...
Дзержинский обнял Зосю за плечи. Так они и вышли из костела. Софья чувствовала на своей щеке его горячее, прерывистое дыхание.
– Юзеф, милый, ты все время один. Голоден, неухожен. Так нельзя. У меня есть подруга, Зося Мушкат, она помогает нам, она светлая и нежная девушка, она видела тебя вчера, во время похорон, и ночью, после Первомая. Я завтра уезжаю в Лодзь, позволь хотя бы ей присмотреть за тобою. У меня сердце разрывается, когда я думаю, что ты один, все время один,
На конспиративной квартире Генрих мерил комнату аршинными шагами, хрустел пальцами.
– Вы с ума сошли!
– набросился он.
– Мы ж не знали, что думать! Может, полиция пришла, но тогда знак тревоги отчего не выставили?! Может, Юзефа в больницу повезли? Разве можно?!
– Действительно, - хмуро заметил Мечислав.
– Последний раз я так же волновался, когда бежал из Сибири.
– Я волновался больше, когда ждал тебя оттуда, - ответил Дзержинский. Самовар готов?
– Мы не ставили, - ответил Прухняк.
– Не знали - вернешься ли. В городе полно шпиков. На вот, почитай, - он протянул Дзержинскому прокламацию. Польская "черная сотня" загадила весь город.
Дзержинский сел к столу, обхватил голову руками, вжался в текст:
"Братья рабочие!
Сегодня
Почему миллионный город обречен существовать без работы? Чьи интересы требовали, чтобы гостиницы пустели? Кому понадобилось, чтобы сотни легковых извозчиков и посыльных не находили ежедневного заработка на хлеб для своих детей? Чтобы еще несколько десятков магазинов обанкрутились?
Когда в январе во время стачки социал-демократы вели нас на штыки, на верную смерть, когда нам говорили, что солидарность с рабочими-москалями, подавшими в Петербурге знак к революции, требует жертв от польских рабочих, мы шли. Теперь мы видим, как нас обманули. Где русская революция? Куда девались те революционеры, долженствовавшие якобы потрясти царизм в самых его основах?! За исключением польской Варшавы, польской Лодзи, польской Вильны и других польских городов, ни один город не последовал примеру Петербурга - ныне там спокойнее, чем когда-либо.
Когда приближался несчастный день 1-го мая, вам снова было велено приносить тела на жертвенник багряного международного Молоха, потому что якобы "в день этот могучий трепет охватывает весь мир".
И снова вас обманули. Ни Петербург, ни Нью-Йорк, ни Лондон, ни Париж не праздновали этого дня с кровопролитием. По милости социалистов, праздновало с кровопролитием лишь Королевство Польское. Могущественная Германия, неизмеримая Россия, свободная, богатая Англия слишком, оказывается, бедны, чтобы позволить себе роскошь бессмысленного возмущения, только Польше, несмотря на ее нищету, это доступно.
Итак, солидарность с рабочими других стран не требовала нашего отправления на резню; не требовала от нас солидарности и Россия, ибо московские рабочие не в состоянии свершить революцию.
Рабочие! Мы обращаемся к вашим патриотическим чувствам, к вашему благоразумию. Коль скоро в крае ощущается недостаток в работе, разве постоянные забастовки могут принести вам и краю пользу? Между тем, как Россия поколебалась под ударами японского меча, разве разумно ослаблять силы Польши возмущениями, для подавления которых у москаля имеется в нашем крае еще избыток войск?!
Если бы мы поступали согласно указаниям социалистов, то в крае довелось бы все в ущерб самым жизненным интересам польского народа, в крае воцарилась бы смута, тогда как высшие интересы Польши требуют спокойствия и единства в нашей бескровной борьбе за будущность.
Братья рабочие! Мы сможем завоевать лучшие условия быта, сокращение рабочего дня, более высокий заработок, более гигиенические жилища, польские школы для детей, право собраний и союзов в рамках общей народной политики.
Внимая голосу тех, которые влекут нас на скользкий путь мятежа и вооруженных восстаний, вы губите дело Польши!